Но этим не исчерпывались все горести госпожи Китагава. Был еще родной ее брат, Мотофуса, шестью годами моложе сестры. Когда Садако вышла замуж за Китагава, мать и брат поселились вместе с нею в Токио, и после смерти матери Садако заменила брату покойную мать. Послушная священной воле императора, призвавшего благородные семейства отдать своих отпрысков на защиту отечества, она, заставив брата окончить подготовительный курс, определила его в офицерское училище. В тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году, когда в Японии были учреждены титулы, муж получил титул графа, брат – виконта Умэдзу. Все это было, конечно, очень отрадно; одно лишь было плохо: в отличие от сестры, брат Садако был совершенно неразумное, легкомысленное существо. Несомненно, вина за это лежала на матери, которая, в противовес строгому воспитанию дочери, всячески лелеяла и баловала сына. Двенадцати-тринадцати лет он пустился в развлечения и стал так сорить деньгами, что нередко ставил сестру в весьма затруднительное положение. Пока виконт считался братом взятой по любви жены, его опекун, граф Иосимити, охотно заботился о шурине, но едва любовь графа к жене остыла, поблажки прекратились. Сестра вздохнула с облегчением, когда Мотофуса поступил в офицерское училище, – теперь, казалось ей, она может быть спокойна за него. Напрасные упования! Незадолго до выпуска его исключили из училища за кутежи и попойки, и с той поры он превратился в беспутного гуляку, титулованного шалопая – виконта, аристократа пятого ранга. Много раз пыталась сестра создать ему возможность снова подняться – все было тщетно. Наконец, в конце прошлого года он связался с дурной компанией, завел дружбу с подозрительными людьми; действуя под влиянием ловких проходимцев, виконт совершил нечто вроде аферы – обманным путем получил деньги. На этот раз ему с трудом удалось избежать сетей закона, но дворянских привилегий он был лишен. Госпожа Китагава оттолкнула брата, когда он в слезах прибежал к ней за помощью: «Больше я ничего не хочу слушать!» Однако, как ни велико было ее негодование, дело шло о ее родном брате, единственном отпрыске рода Умэдзу, и она выдвинула условие: «Если ты действительно хочешь исправиться, я постараюсь похлопотать, чтобы тебе вернули дворянское звание, и поищу тебе подходящую службу…» Обещать было легко, но выполнить это обещание в ее теперешнем положении было далеко не так просто: муж – главная опора женщины – уже не мог быть ей советчиком, открыться и попросить помощи у кого-нибудь из бывших вассалов ей не хотелось – не такое это было дело, чтобы открывать его посторонним; старая фрейлина, когда-то оказывавшая Садако покровительство, – впоследствии она стала статс-дамой – как раз незадолго до этой истории умерла; графиня могла бы обратиться к семье Сасакура, но только не с такой просьбой – говорить о брате ей было и больно, и стыдно. И вот, поскольку другого выхода у нее не было, ей пришлось дважды побывать с визитом у графа Фудзисава и просить его помочь ее брату снова выйти в люди.

<p>7</p>

Госпожа Сасакура невольно вздохнула в ответ на слова графини; беседа ненадолго прервалась. В эту минуту раздался топот обутых в туфельки ножек, и в беседку, заливаясь слезами, вбежала девочка в розовом платье.

– Тэруко! – воскликнула графиня Китагава. – Что с тобой?

– Это, право, уж слишком… – Остальные слова потонули в коленях матери. Маленькие плечики вздрагивали от горьких рыданий.

Следом за Тэруко, задыхаясь от бега, появились Митико, Тиё, а за ними и Нэд.

– Что случилось? А, поняла… Опять поссорилась с братом?

– Потому что он… он… Все видели… Нэд…

– В чем дело? Как не стыдно так плакать! Ведь ты уже большая! Погляди, погляди! Даже Нэд над тобой смеется! Правда, Митико?

– Митико, уж не ты ли ее обидела? – спросила госпожа Китагава.

– Нет, мама. Тэруко хотела покататься верхом на Нэде, а Киёмаро слишком сильно дернул за ошейник, Тэруко упала и стала плакать. Я не виновата.

– Вечно проказы! Ты должна была сразу же остановить его. Тебе, Тиё, тоже не мешало бы получше присматривать за детьми…

Тиё, пряча улыбку, склоняется в виноватом поклоне. Митико с серьезным видом стоит рядом с матерью. Тэруко сконфужена, она все глубже прячет лицо в колени госпожи Сасакура, краснея до ушей. Нэд поворачивает голову то к одной девочке, то к другой.

– Ну полно, будет плакать! Вот, возьми, утри лицо… – Госпожа Сасакура поправляет ленту в волосах дочери, а другой рукой подает ей надушенный платок.

– Успокойся, Тэру-сан, и ступайте опять играть… – Госпожа Китагава взяла из вазы апельсин и протянула его Тэруко.

У Тэруко личико все еще мокрое от слез, красное, но она уже улыбается.

– Спасибо, тетя!

– Ну вот и развеселилась, да?

– А все потому, что Киёмаро такой… такой… – Держа апельсин, Тэруко повернулась на одной ножке.

– Митико, вот тебе апельсин… И тебе, Тиё… Тэру-сан, возьми еще один, отдашь брату…

– Мама, можно мы съедим апельсины возле пруда? – Митико внимательно приглядывается к матери: она замечает, что у матери глаза влажны от слез.

– Конечно, можно. Играйте все вместе дружно, слышишь?