– Вот, смотри, с процентами набежало бы около тысячи четырехсот иен. Постой, постой, я еще не все учел! Жалованье – это, знаешь ли, вроде почетного гостя, который приходит в назначенный час с парадного хода, а ведь есть еще неплохая штука, которая является потихоньку с черного хода, – так называемые выгоды служебного положения… Это тоже, доложу тебе, замечательная статья! Что из того, что он ослеп? Ведь его же специально вызывали, так уж не заставили бы такого человека попусту терять время… Приискали бы ему какую-нибудь легкую должность, на которой зрение не требуется. Или назначили бы ему пенсию, или какое-нибудь пособие, но уж во всяком случае не вернули бы с пустыми руками. Стоило ему тогда согласиться, и три тысячи иен наверняка лежали бы у него в кармане…

Нет, не зря я всегда говорил, что люди, у которых нет никакого интереса к наживе, – самый никчемный народ!

<p>2</p>

Старик Сакаи, дед Сусуму по матери, относился к категории людей, у которых жадность растет вместе с числом морщин, бороздящих лоб, и которые совершенно забывают о том, что смертный час уже недалек. Когда отмечалось его семидесятилетие, он не смог устоять против уговоров родных и близких и передал управление имуществом и домом своему наследнику-сыну. Но это была только формальность, ибо старик и не подумал удалиться на покой. Совсем напротив! Экс-император не выпустил их рук бразды правления и продолжал вести дела, а облагодетельствованный сын и пальцем не смел пошевелить без ведома отца и в конце концов безвременно отдал богу душу, так и не выйдя из-под отцовской опеки до конца своих дней. Его жена – детей у нее не было – тоже не выдержала жизни в доме свекра, который был скуп до того, что готов был зажигать огонь, чиркая ногтем, лишь бы не тратить спички; она оформила посмертный развод и удрала домой, к родителям. Остались две дочери. Старшая была замужем за Хигаси, младшей скоро было уже под сорок, и давным-давно следовало выдать ее замуж и взять в дом зятя. Но в этом-то будущем зяте и была вся загвоздка: старик боялся, что любезный зятек, чего доброго, в один миг пустит по ветру все нажитое состояние, твердил, что дочери еще рано выходить замуж, и без конца перебирал возможных кандидатов в зятья. Ему уже стукнуло семьдесят шесть, а наследник все еще не был назначен, и семья старика по-прежнему состояла из незамужней дочери да приказчика. Он давал деньги в рост, торговал рисом, продавал мисо и соевую приправу, за все брался и все делал сам.

С зятем Хигаси отношения были довольно прохладные, оба не слишком симпатизировали друг другу, придерживаясь принципа взаимного уважения на расстоянии. Но жена Хигаси – старшая дочь старого Сакаи – питала безграничную веру в отца и предпочитала обо всех делах советоваться с ним, а не с мужем, который только и знал что сердиться и ругать ее за каждый пустяк. Вот и сегодня, поручив служанке присматривать за больным, она выскользнула из дома под предлогом, что нужно сходить за лекарством в город, и заглянула к отцу.

– Так о чем же ты хотела со мной посоветоваться?

– Вот о чем: ведь муж, как вам известно, совсем превратился в калеку, к тому же в последнее время здоровье его вообще стало сдавать очень заметно. Вдобавок еще это несчастье с рукой… Правда, врач говорит, что перелом заживет и рука опять будет такая, как раньше, но Сабуро так нервничает, так раздражается, что сладу с ним нет… Я и то стараюсь уж так-то осторожно с ним обращаться, а он только и знает, что бранится, сердится и совсем не хочет потерпеть хоть немножко. Вот я и думаю, был бы Сусуму дома, оно бы и лучше было. Когда отец – слепой, а мать из кожи вон лезет, чтобы как-нибудь свести концы с концами, сыну, пожалуй, не подобает лакомиться европейскими блюдами да тянуться за иностранцами и держать в голове одну лишь злосчастную эту «науку»…

– Ну и что же дальше?

– Вот я и хочу, чтобы Сусуму вернулся, подбодрил бы немного отца и позаботился бы о доме. Ему уже восемнадцать лет; мне кажется, он уже сможет немного облегчить жизнь нам обоим.

– Конечно, сможет, обязательно сможет. Вложить в дело столько денег, потратить на него тысячу, а то и две тысячи иен, да чтобы после этого он не заработал каких-нибудь пятидесяти иен в месяц – это было бы чересчур уж неудачное предприятие! Опять же так и должно быть, чтобы сын заботился о родителях. Да и самому Сусуму тоже пора уже возвращаться и поучиться немного настоящей жизни.

– Вот только не знаю, как это устроить, отец. Ведь муж запретил мне сообщать Сусуму даже о своей слепоте. Хотя бы даже, мол, я и умер, и то незачем ему возвращаться… – вот ведь как он рассуждает. Никак нельзя мне самой написать Сусуму обо всем. Если муж узнает, ужас что будет! Вот я и хотела попросить вас, не напишете ли вы? Конверт я захватила с собой… – С этими словами мать Сусуму достала квадратный конверт, на котором горизонтальными строчками был по-английски написан адрес – Сусуму прислал этот конверт из Европы.