Читаем Куприн полностью

   — В своё время вы узнаете. Но в утешение вам скажу, что скоро вы будете иметь возможность увидеть картину Александра Ивановича на Всемирной выставке...

Унковский знал, что Куприн увлекался живописью, конечно как любитель.

В тот 1937 год в Париже открывалась Всемирная выставка, постройка павильонов шла лихорадочными темпами.

   — А в котором экспонируется полотно Александра Ивановича? Там же сотни павильонов!

   — Вы очень любите Александра Ивановича. Так потрудитесь, попутешествуйте и найдёте. И это будет ваша последняя жертва.

   — «Последняя жертва» — Островского, — растерянно проговорил Унковский.

   — Не каламбурьте. Я серьёзно. Вы, как я думаю, больше не увидите Александра Ивановича.

Когда открылась Всемирная выставка, Унковский стал посещать её почти ежедневно и наконец увидел полотно Куприна — в советском павильоне. И он понял, что разрешение из Москвы было получено задолго до отъезда Куприных. Собственно, Александр Иванович был уже полным рамоликом[82], а действовала Елизавета Морицовна. По дороге на Северный вокзал она говорила мужу:

   — Нас Унковский пригласил к себе поужинать. Вволю вина выпьешь!..

В поезде Александр Иванович не раз жалобно спрашивал:

   — Когда же мы приедем к Унковскому?..

Эмиграция узнала об отъезде Куприна в Советский Союз только из сообщений московских корреспондентов.

Событие это произвело огромное впечатление, особенно среди старшего поколения писателей, связанных с Куприным крепкой долголетней дружбой. На его отъезд они откликнулись выступлениями в печати.

И. А. БУНИН

...Но всему есть предел, настал конец и редким силам моего друга: года три тому назад, приехав с юга, я как-то встретил его на улице и внутренне ахнул: и следа не осталось от прежнего Куприна! Он шёл мелкими, жалкими шажками, плёлся такой худенький, слабенький что казалось, первый порыв ветра сдует его с ног, не сразу узнал меня, потом обнял с такой трогательной нежностью, с такой грустной кротостью, что у меня слёзы навернулись на глаза. Как-то я получил от него открытку в две-три строчки — такие крупные, дрожащие каракули и с такими нелепыми пропусками букв, точно их выводил ребёнок... Всё это и было причиной того, что за последние два года я не видел его ни разу, ни разу не навестил его: да простит мне Бог — не в силах был видеть его в таком состоянии.

...Никаких политических чувств по отношению к его «возвращению» я, конечно, не испытал... Я испытал только большую грусть при мысли, что уже никогда не увижу его больше.

М. А. АЛДАНОВ

А. И. Куприн, как всем известно, в последние годы болел. Я очень давно его не видел — верно, никогда и не увижу, о чём искренне сожалею, так как любил его.

Жилось ему за границей несладко, хуже, чем большинству из нас. Но не это, думаю, было главной причиной его решения; может быть, что и вообще никакой роли в деле не сыграло.

Знаю, что он очень тосковал по России, меньше, чем кто бы то ни было из нас, он был приспособлен для жизни за границей. Политикой он никогда не занимался и мало интересовался ею.

Осуждать его мне нелегко. Могу только пожелать ему счастья. Возможно, что его решение будет соблазном для других эмигрантов, находящихся в ином положении. Это дело совести каждого, но не о каждом можно будет сказать то же, что о нём.

Н. А. ТЭФФИ

Елизавета Морицовна Куприна увезла на родину своего больного старого мужа. Она выбилась из сил, изыскивая средства спасти его от безысходной нищеты. Давно уже слышались призывы: «SOS! Куприн погибает!» Для них собирали, вернее, выпрашивали гроши.

Всеми уважаемый, всеми без исключения любимый, знаменитейший русский писатель не мог больше работать, потому что был очень, очень болен, и все об этом знали.

Его уход — не политический шаг. Не для того, чтобы подпереть своими плечами правителей СССР. И не для того, чтобы его именем назвали улицу или переулок. Не к ним он ушёл, а от нас, потому что ему здесь места не было. Ушёл обиженный. Ушёл, как благородный зверь, — умирать в свою берлогу.

Не он нас бросил. Бросили мы его.

Теперь посмотрим друг другу в глаза.

Д. С. МЕРЕЖКОВСКИЙ

Со временем перехода Савинковым советской границы — это самый большой удар по эмиграции. И то чувство огорчения и досады, которое охватило всех при прочтении известия об отъезде Куприна к большевикам, доказывает, что, несмотря ни на что, эмиграция всё-таки едина. И объединена она отрицательным отношением к захватчикам-большевикам.

В такие дни, как сегодня, мы особенно остро почувствовали, что есть между нами какая-то круговая порука. И потому особенно жаль бывает, когда один из наших, а тем более таких твёрдых и непримиримых противников советской власти, уходит в тот лагерь. Отъезду Куприна не надо, конечно, придавать никакого политического значения. Это — явление чисто бытовое, бегство от бедности, от голода.

И, добавлю, бесконечно жаль, что Куприн, проживший большую, честную жизнь, заканчивает её так грустно.

3. Н. ГИППИУС

Очень нехорошо это для нас. Как вопрос ни ставь, политически или неполитически, поступок Куприна — всё-таки измена эмиграции.