Читаем Купавна полностью

— Шершавая! — сквозь смех повторила она. — Недавно был тут один залетный. Мужчина видный, среднего роста, брюнет с бледным интеллигентным лицом, красавец! Так он тоже руку мою поцеловал, а потом и бац мне в глаза: «У вас рука-то горячая, но до странности очень шершавая. Отчего бы?» Вишь, шершавинка ему втемяшилась! Я и ответила: «Оттого, милый, что огурчики суздальские выращиваю». Боюсь, не ударит ли и тебе в нос моя шершавость.

— Каждый все воспринимает в меру своей испорченности, — сказал Владимир Иннокентьевич, молитвенно поднося руки к своей груди. — Я вас понимаю, как собака.

Не поняв, к чему это он сказал, Мария Осиповна словно приклеила к нему строгий взгляд.

— Нет друга, преданней этого существа! — спохватился Салыгин. — Вот и принимайте меня таким, каков я есть.

Он посмотрел на нее так, будто давно потерял и вдруг нашел. И она зарделась.

— Так что же это за щука попалась вам, Мария Осиповна? — начиная понимать Владимира Иннокентьевича, спросил я не без вспыхнувшего во мне интереса.

— Ах, да-да! — воскликнула она, возвращаясь к прерванному разговору. — Ума не приложу, как быть!.. Бывало, потрошишь рыбу, чего только не найдешь. Особенно в щуках. Падки они на все, что блеснет перед глазами. Но в этой… Золотая вещь, а в ней фотокарточка. Уж больно красивая женщина! Кто-то, поди, страдает по ней. И мне — страдание: не знаю, как найти хозяина. Теперь вы подсказали — написать надо, вроде как о том самом карасе. Так что дайте ход этой моей истории. Напишите в газету…

Владимир Иннокентьевич, слушая ее, ходил по комнате, точно маятник, но вдруг остановился, хлопнул себя ладонью по лбу.

— Надо же, а! — Он подскочил к Марии Осиповне и, несмотря на ее сопротивление, поцеловал в горящую румянцем щеку. — Кажется, крут замыкается!.. Если это так, приезжайте ко мне, я вас озолочу взамен этой щучьей вещицы. В Москву ко мне приезжайте!

— Не жена ли твоя любезная потеряла?! — изумилась Огородникова. — В таком разе я рада вернуть тебе свою находку. Только без всякого озолочения. И в Москве твоей мне делать нечего. Все там куда-то спешат, торопятся. Нет-нет, как ни говори, а большой город — это большой каламбурный дом без ограды, нечего нам там делать. А пока скажи толком: по какой такой причине твоя золотая вещица могла оказаться в Нерли?

— Не моя она! — откровенно признался Салыгин. — И не жены моей Фросеньки…

Сбивчив был рассказ его о девочке из колонии малолеток, но глубоко тронул Марию Осиповну. И этот своенравный и нетерпеливый человек пристал к ней с просьбой немедленно пойти на квартиру, чтобы хоть одним глазком взглянуть на ту находку.

— После сдачи дежурства, — постаралась унять его горячность Огородникова, принимая деловитый вид. — Но только «хоть одним глазкам» глянешь, а в самые рученьки твои передам вещицу, потому как доверие внушаешь. И даже угощу огурчиками. Хоть руки у меня и шершавые, зато огурчики вкусные.

Она назвала свой адрес. Оказалось, проживает на одной улице с Колосковыми, как раз через дорогу напротив их дома.

— Не знакомы ли вы с Агриппиной Дмитриевной? — вдвойне за себя и Салыгина обрадовался я, но тотчас проглотил язык при мысли, что могу услышать про нее что-нибудь недоброе.

— Не то слово «знакомы»! — запальчиво возразила Мария Осиповна. — Одышкой много лет страдаю. С той поры, как погорели в Сибири. Плохо со мной бывало. Однако теперь, как у нас поселилась Агриппина Дмитриевна, много полегчало. Прямо к ней на дом прихожу. Безотказная докторша!.. Да вот недели две уж у нее не бывала. Со здоровьем ладно, спасибо ей. Правда, тетушка ее по вечерам заглядывает ко мне. Приятная старушка. Огородникова смотрела на меня с радостными веселинками в глазах, выкладывая слова про женщин Колосковых, точно удивительные для меня, неожиданные гостинцы.

— Вечор приходила ко мне тетушка Ирма, — говорила Мария Осиповна. — Грызет ее тоска по своему братцу. Страшной смертью он умер. Сказывала, знаменитый доктор был Димитрий Ираклиевич, а не уберегся, сгорел вдали от дома. Горюют старые женщины. Ох-ох, нет горше горя, как видеть страдания. Потому я всегда стараюсь повернуть разговор к Агриппине Дмитриевне, и нам радостнее становится. Светлеет Ирма Ираклиевна. И мне… Нет красивее радости, как видеть счастье человека, тогда и сама красивее делаюсь.

— В чем же счастье Агриппины Дмитриевны? — невольно поинтересовался я.

— Как же, великое уважение к себе снискала!

Легко и покойно стало у меня на душе, будто громадную тяжесть сняла Мария Осиповна с моих плеч.

Мы договорились с Салыгиным: я, не теряя времени, иду к Колосковым, он подождет, пока Мария Осиповна сменится с дежурства, вдвоем они пойдут к ней. Потом вместе зайдут к Колосковым. Огородникова, пользуясь случаем, рада будет лишний раз повидаться с милой докторшей.

Агриппину Дмитриевну я увидел издали, подходящей к калитке во двор усадьбы, и громко окликнул. В нарядном розовом платье она выглядела по-девичьи очаровательной. Быстрым шагом я пересек улицу и подошел к ней.

— Вы?! — удивленно развела она руками и покачала головой.