Читаем Купавна полностью

Ехал я в Суздаль в комфортабельном «Икарусе». Сделав короткую остановку прямо на обочине дороги, машина устремилась дальше, к Иванову. Тогда вслед за мной сошел еще один пассажир. Он дремал в пути, ни с кем не поддерживая разговор. А тут вдруг протянул руку, отрекомендовался:

— Салыгин… Владимир Иннокентьевич…

Он хотел еще что-то прибавить, но, очевидно, увидел удивление на моем лице.

— Мы с вами где-то встречались, не так ли? — спросил он.

— Вряд ли, — ответил я. — Память на лица у меня отличная. А вот фамилию где-то слышал.

— Скорее всего, читали… На титрах фильмов.

— Сценарист?

— Всего понемножку.

Теперь его появление здесь ничуть не удивило меня: город — чудо истории — давно уже стал своеобразным киногородком, площадкой для съемок. И я просто спросил:

— Типаж прибыли подбирать или на практическую съемку?

— Ни то ни другое.

— Что же?

Салыгин нес объемистый, должно быть, невероятно тяжелый чемодан.

— Ни то ни другое, — повторил Владимир Иннокентьевич, затем поставил чемодан на землю, присел на него, вздохнул: — Знаете… Болен я.

— Давайте ваш чемодан поднесу.

— Благодарствую, — усмехнулся Салыгин. — Я совершенно здоров. Есть нечто иное…

Мы разговорились. Теребя короткую бородку и насупив лохматые брови, он говорил не спеша.

— Есть болезни, которыми не бесполезно переболеть. Скажу вам, к примеру, некоторые люди болеют туберкулезом, хотя и не подозревают этого. Мне пришлось работать над фильмом о медиках. Сюжет, конечно, не без войны. Так вот, есть там реплика: «В легких после болезни остается точка — очаг Гона». По этому очагу медики распознают, что переболевшему туберкулез не страшен. Но у того, кто всю жизнь дышал воздухом гор, в запасе нет этого самого очага Гона. Спускаясь в долину, такой человек может заболеть туберкулезом при первом сквознячке… Что-то такое произошло и со мной. Выйдя в отставку, я с первой ночи перестал спать. Как бы это вам объяснить?.. Оглушенный и ослепленный, я часто стою у окна, приложив лоб к стеклу. Что там — явь или сон? Передо мной с натужным ревом, в дымных снопах света проползают тягачи, лязгают гусеницы, знобко ухают взрывы и багряные сполохи выхватывают из тьмы бетонный монолит обелиска с именами павших людей: солдат, офицеров, генералов, мирных жителей — стариков, женщин, детей… Так я заболел одержимостью. Мечтаю создать такой фильм, чтоб его главный герой сказал: «Дети, ваш погибший на войне отец — это я — вернулся к вам! Не плачьте, сироты. Черт возьми, у плачущих некрасивые глаза. А я хочу — пусть у вас глаза будут всегда ясными. Однако, пользуясь этой привилегией, не забывайте: десятки миллионов отцов и матерей пролили за нее свою кровь…»

Мимо нас по асфальтированной трассе проносились вереницы автомашин. Моторы огромных грузовиков ревели, как у военных тягачей. Кто знает, может быть, именно бешеное движение на дороге подняло у Владимира Иннокентьевича видение войны. Или что-то иное?..

— Вы хотите сказать: ничто не забыто? — спросил я. — Так это неоспоримый факт…

Он не дал мне договорить, с раздражением глянул на меня:

— Знаете, это уже начинает звучать банально!.. Остается один факт: времена меняются, ветераны уходят, кто раньше, кто позже… Понимаете, умирают подчас внезапно, не выполнив какого-то своего долга перед детьми, которые потом вспоминают их не добрым, а лихим словом.

Я не совсем понял его, потому спросил напрямик:

— Надо думать, такие есть в Суздале? К тому ж, какое отношение имеет этот древний городок к войне? Фронтом здесь и не пахло… Правда, некоторое время, сразу после войны, содержался здесь фашистский генерал Паулюс…

— Что там Паулюс! — насупился Салыгин. — Тут были дети, девочки… Попали сюда…

Он приумолк, будто копаясь в собственном словарном запасе, чтобы поточнее выразиться.

— Была здесь колония для малолеток, девочек. Мне довелось с ними работать. Трудно приходилось воспитателям. У воспитанниц удивительно схожи были судьбы. Безотцовщина… Сиротство… Вдобавок дурное влияние разных типов… Да что там говорить?! — Владимир Иннокентьевич подхватил свой чемодан. — Идемте.

Он зашагал по наторенной дорожке, гулко топая ботинками на толстой подошве.