Читаем Купавна полностью

«Корчма» — заметил я между окон вывеску, а с правой стороны ее: «Ласкаво просимо!»

— Ну, какая хата?! — торжествовал Дружба. — Оригинальное заведение, старинушка!

— Можно подумать, что тут по-старинушке и горилочку хлебают, — заметил я. — И может, с горя какого?

Он глянул на меня так, будто сказал: «Тебе не понять происходящего у нас, хоть бы ты из кожи вылез. Тут нужна душа, а у тебя лишь ум, да и тот цыплячий».

— Есть тут и горилка, — снисходительно произнес Градов. — Однако ее не хлебают, а принимают в меру… И никак не с горя. — И кликнул: — Марина Остаповна!

На пороге появилась маленькая женщина с большими серыми глазами.

— Заходите, дорогие гости! — приветливо развела она руки, кланяясь нам в пояс. — Ласкаво просимо!

Удивительно хороши здесь женщины. Вот и эта очаровала меня с первого взгляда — тоненькая, хрупкая, с детски милым личиком и озабоченным выражением в глазах; в них я приметил глубокую душевную красоту, и чистоту приветливости, и ту неподдельную ласку к людям, которая прозвучала в ее голосе при словах «ласкаво просимо».

— Здравия желаю, Марина Остаповна! — по-солдатски вытягиваясь в струнку, приветствовал эту женщину Николай Васильевич.

— Милости просим! — повела она с него на меня глазами. — Пока одни будете с Миколою Василичем.

— Что ж так? — спросил Градов.

— Или забыли? — перекинула она на него веселый, не без кокетства взгляд. — Давненько не были. От малого до старого — все на покосе за Днепром.

В корчме стоял полумрак от приспущенных на окнах домотканых полотен с красивым украинским орнаментом и веяло прохладой. Направляясь к ближайшему столику, Дружба спросил:

— Хорошо бы нам кваску на корочках.

Он многозначительно посмотрел на меня. Таким же многозначительным взглядом Марина Остаповна ответила ему и выбежала из зала для посетителей на цыпочках. Спустя какую-то минуту появилась, поставила на стол пузатый глиняный кувшин.

— Кушайте на здоровье!

— Натуральный квасок, хлебный! — подмигнул мне Градов, прибавляя шепотком, поведя головой в сторону кухни на другой половине хаты, где скрылась хозяйка: — Мариночка, стало быть, дочка Остапа Оверченко, который в школе как-то поколотил меня. Здоровый был, чертяка! Но тс-с!.. Не надо про то с Мариночкой. Без вести пропал он, и дочка до сих пор места от тоски не находит.

Сероглазая красавица проворно выставляла закуски. Появились и пахнущие медом оладьи. Мой аппетит разгулялся. Николай Васильевич между тем, прихлебывая мелкими глотками квасок, сообщил мне, что необходимость реставрировать на селе эту старую хату и открыть в ней корчму возникла по инициативе комсомольцев. Собираются здесь люди разные и всяких возрастов.

— Ни-ни, никаких безобразий, — говорил он. — Марина Остаповна, к слову сказать, женщина живая, веселая, готовая по любому поводу пошутить и ловко откликнуться на шутку, не умеет молча переносить обиды. Потому, когда надо, всегда призовет к порядку.

Марина Остаповна вышла к нам из глубины зала чем-то сильно встревоженная.

Кто-то болезненно вскрикнул в самом дальнем затемненном углу корчмы. Только теперь я заметил присутствие еще одного человека. Подперев голову руками, он грузно восседал за столам и тупо смотрел на графин перед собой.

— А ты говорил, что тут не хлебают горилку, — бросил я Градову. — Во-он какая-то личность высветилась!

Николай Васильевич озадаченно поднял кустистые брови, быстро подошел к окну, откинул полотно и, напялив очки, спросил, вглядываясь в неизвестного:

— А ты, дружба, забрел сюда откуда?

Тот что-то промычал. Градов тронул его за плечо.

— А-а, — отозвался тот сиплым, чуть слышным голосом.

Он скривил свое и так уже донельзя обезображенное лицо, обхватил длинными пальцами кружку и, взболтнув содержимое в ней, поднес ко рту; не пригубил и не просто приложился, а влил в себя махом. Тут же утерся рукавом изрядно поношенной, с заплатой на локте, но отменной белизны и тщательно наглаженной, не обошедшейся без женских рук сорочки.

— То-то! — с гортанным бульканьем в горле воскликнул он, уставясь на Градова. — Глазенапы мозолишь? Ишь ты!.. Нас голыми руками не возьмешь…

Незнакомец еще подлил из графина в кружку. Он пил, хмелея с каждым новым глотком. Его физиономия становилась серой, будто литой из чугуна, и все резче обозначались розовеющие извилины глубоких шрамов.

— Фашисты!.. Потому как я — бог! — наконец вскричал он, ткнулся головой в стол и застыл.

Все затрепетало, заходило во мне. Слово «фашисты» я воспринял как брошенное в наш с Градовым адрес.

Николай Васильевич спохватился.

— Марина Остаповна! — позвал он. — Откуда прилетел такой гусь?!

Она промолчала, точно онемела от удара. На лице — ни гнева, ни удивления. Ее серые глаза округлились, стали огромными от ужаса. Не зная, куда деть свои руки, она покрутила ими у вздрагивающего подбородка, потом спрятала под цветастым фартуком.

— Не узнали, Николай Васильевич?! То ж мий батько, — промолвила она, и слезы блеснули в ее глазах. — Остап Митрофанович… Он и меня не признает… Хожу за ним, как за дитем малым.

Градов, придя в себя и в упор глядя на нее, спросил с хрипом в голосе: