Читаем Кукольник полностью

Джонатан искренне не понимал, почему отец допустил кровосмешение и не продал Джудит Вашингтон еще до того, как она вошла в возраст. И лучше, если куда-нибудь за пределы штата. Так поступали почти все их соседи — люди набожные и здравомыслящие, а потому ценившие покой в семье. Но, похоже, отец к их числу не относился.

Он искоса кинул на Джудит оценивающий взгляд, и рабыня густо покраснела и потупилась.

Джонатан насупился. Уже с одиннадцати лет он бегал на зады кухни смотреть, как моется женская часть прислуги, в тринадцать — купил за десять центов расположение долговязой костлявой кухарки с торчащими в разные стороны зубами, а теперь мог взять любую из них. Но Джудит Вашингтон это не касалось. Ни спать с ней, ни даже терпеть ее присутствие в доме он не собирался.

Джонатан встал из кресла, и она бросила в его сторону косой затравленный взгляд.

В принципе на аукционе за Джудит можно было взять от семисот до тысячи долларов. Очень даже хорошие деньги… Табун лошадей можно купить. Но представить себе, что почти белая, можно сказать, «вылитая мисс Лоуренс», рабыня будет подавать шляпы и трости, а вечерами обслуживать в постели хозяина или его очередного нетрезвого дружка…

Джонатана передернуло.

— С завтрашнего утра пойдешь работать на тростник, — по возможности холодно и веско, точь-в-точь как отец, и все-таки пряча дрожащие от напряжения руки за спину, распорядился он.

Брови Джудит Вашингтон изумленно поползли вверх.

— Но, масса Джонатан… я же послушная!

— Уведи ее, Платон, — стараясь не смотреть в ее сторону, приказал Джонатан.

— Я же все для вас сделаю! — зарыдала Джудит и бросилась на колени.

— Спасителем нашим Иисусом Христом прошу! Не надо на тростник! Прикажите меня на кухню! Я же все умею делать!

Платон перехватил подвывающую от ужаса мулатку поперек тонкой талии, потащил к выходу, а Джонатан торопливо покинул кресло и отвернулся к окну. Он старался не думать о том, что не пройдет и двух дней, как отвыкшая от солнца, изрезанная тростником белая — в отца — кожа Джудит начнет сползать клочьями, а на третий — покроется язвами. Так уж устроен мир, и Джонатан просто не знал иного способа восстановить естественный ход вещей.

После того как шериф Айкен отыскал переводчика, он сурово допросил всех семерых немного оправившихся франкоговорящих негров. Но убитого Аристотеля Дюбуа ни один из семерых не знал — они все были с разных ферм и плантаций и попали на аукцион совершенно независимо друг от друга. А между тем сообщник, отрезавший Аристотелю голову, чтобы замести следы, наверняка знал его и прежде. И уж по меньшей мере, они говорили на одном языке.

Шериф еще не понимал, какое отношение они оба могут иметь к покойному сэру Джереми Лоуренсу, — из дома ничего не пропало, золотые пуговицы на сюртуке остались целы — все до единой, да и вообще что может связывать белого с черным?

Но в случайность убийства крупнейшего землевладельца округа шериф не верил, как не верил и в случайность двух — одна за другой — отрезанных голов. А потому тем же вечером, передав дела Сеймуру и предупредив констебля, чтобы тот прислал экипаж прямо к его дому, шериф наскоро поужинал, попрощался с Эйрин и детьми и немедленно тронулся в путь. Его ждала не так давно купленная Штатами у Франции, а потому более чем наполовину франкоговорящая и не слишком приветливая Луизиана. Но только там шериф мог узнать хоть что-нибудь о прежней жизни, а возможно, и преступных друзьях обезглавленного Аристотеля Дюбуа.

Эту ночь Джонатан провел почти без сна. Некоторое время он пребывал в сомнениях, но затем, подкрепив свою решимость символической дозой законно перешедшего к нему по наследству коньяка, все-таки отправил Платона в деревню — за Цинтией. В отличие от Джудит эта стройная, черная, как ночь, рабыня всегда знала свое место, а главное, именно с ней у Джонатана впервые все вышло как надо.

Вообще-то мысль о том, что расположение черных женщин можно купить, подкинул ему сын соседа -Артур Мидлтон, еще когда им обоим было по тринадцать. Он же назвал и цену — десять центов. Но помочь в таком щекотливом деле Артур, естественно, не мог, и Джонатан дней пять бродил возле кухни, пытаясь заставить себя сделать первый шаг. И, пожалуй, бродил бы еще дольше, если бы не догадливость высокой, сухой, как жердь, кухарки.

— Масса Джонатан чего-нибудь хочет? — заинтересованно глядя ему в глаза, прямо спросила она.

Джонатан судорожно стиснул монету в кулаке. Кухарка широко улыбнулась, обнажив крупные, белые, торчащие в разные стороны зубы, и протянула вперед узкую розовую ладонь.

— Что там у вас, масса Джонатан?

Он до сих пор помнил, как полыхнуло огнем его лицо, но зато уже через минуту получившая свои десять центов сообразительная кухарка провела его в сад, а еще через минуту он уже пристраивался сверху на ее горячее, поджарое, на удивление сильное тело. И вот дальше произошло то, чего Джонатан совершенно не ожидал. Кухарка задышала так часто и возбужденно, что он заинтересовался и кинул взгляд на ее лицо.