– Ах так! – словно бы даже повеселел царь. – По крайности один конец. Все ж лучше, чем сидеть да на мутной воде гадать! – Он привлек к себе Меншикова и Ягужинского: – А вы, господа, вот чего… Ты, Александр Данилович, в «парадизе» заместо меня останешься, а ты, Павел Иванович, при Сенате сиди. Поучать не хочу – сами знаете, каково действовать. – И перевел взгляд на Екатерину; подумав немного, хлопнул ее по плечу: – А с тобой, Катерина Алексеевна, хочу вдвоем на Молдавию двинуть. Поедешь?

Царица молча приникла к его груди.

– Ну, вот и добро. Теперь можно учинить сидение Сената…

Сидение уже кончалось, когда в терем ворвался бледный и возбужденный князь-кесарь.

– Лихо! Разбойные ватаги, с проваленным стрельцом беглым Фомкой Памфильевым в коноводах, на Москву идут!

Все растерянно воззрились на него. И тут Федор Юрьевич, к великому гневу государя, неожиданно загоготал.

– Ума решился! – воскликнул Петр. – Обалдел, мымра, от страха.

Ромодановский еще пуще заржал:

– Чести, Петр Алексеевич! А токмо мымра твоя не зря тайными делами ведает. Покеле вы тут про военное сословие который год судили-рядили, мымра твоя старым чином, древнерусским маниром, полки дворянские собрал.

Государь крепко обнял Федора Юрьевича:

– Чем только благодарить тебя буду!

– Не дразни мымрою…

– Пускай язык мой отсохнет, ежели еще когда-либо слово сие произнесу.

– Смотри же, Петр Алексеевич.

Ягужинский, что-то обдумав, поднялся и напыщенно произнес:

– Господа Сенат! Дружины, иль э врэ[68], дело великое и весьма верное. Не раз показали они службы свои престолу. Но дружины – что? Ныне они на коне, завтра в поместьях. Не годится сие в наше время. Сколь говорилось о сем у нас, а все дело не двигалось. Сдается мне, нужно сословие военное укрепить незамедлительно.

Петр, одобрительно кивая головой, выслушал «птенца».

– Истинно. Больше некогда ждать. И посему приговариваю: по всему государству, на манир Семеновского и Преображенского, задержать при полках офицеров, кои не вправе до особого приказу службу бросать. Так ли?

– Так! – ответили все в один голос.

– А так, – обратился государь к Самарину, – то вам надлежит, господин генерал, немедля собрать сколько возможно дворян для запасу в офицеры. Кои укроются – нещадно взыскивать при поимке, дабы неповадно было другим. Да не худо бы подкинуть дворянам на подмогу тысячу человек людей боярских, испытанных в верности. Вот и все покудова.

Петр взялся за шляпу. Взгляд его упал на отложенную в сторону бумагу. Он склонился над ней. Тотчас же лицо его вытянулось.

– Ка-ак! – заорал он. – Сызнова казнокрадство! – И сунул Ягужинскому в руку перо: – Пиши именной указ! Пропиши им, ворам, что ежели кто и на столько украдет, что можно купить веревку, то будет повешен!

– Государь, – скорбно потупился Ягужинский, – неужели же вы хотите остаться царем без служителей и подданных? Мы все воруем, с тем лишь различием, что один больше и приметнее, чем другой.

Такая откровенность вначале ошеломила, а потом рассмешила государя.

– Ладно, ужо поговорим. Теперь некогда, – махнул он рукой и поспешно удалился.

Глава 12

Кровь

У Якова Игнатьева, духовника царевича Алексея, поздней ночью собрались князья Федор Щербатов[69], Василий Долгорукий, Львов, дьяк Федор Воронов и Авраам Лопухин[70].

– И в Казани, и в Нижнем, и всюду… Эх, всюду восстал против царя народ, – вдохновенно рассказывал Воронов.

Его слушали затаив дыхание, а когда он клятвенно подтвердил, что «повсеместно токмо и молятся, как бы скорее узреть на царском столе Алексея», Лопухин и Игнатьев даже всхлипнули. Только Долгорукий был все время сдержан и как будто не разделял общей радости.

– Выходит, – спросил он, – одна голытьба идет воевать Москву?

– Почитай что так, – подтвердил Воронов. – Споначалу и посадские, и иная мелкота увязалась за бунтарями, а погодя кое-кто из бояр к ватаге гонцов снарядил. Обчее, мол, дело, мы не менее вашего знать Петра не хотим. Все, дескать, дадим: и воинов и казну.

– А ватаги что ответствовали?

– Прогнали гонцов. Припомнили им и царевну Софью, и Милославских, и Хованского-князя. Дескать, учены, не раз обманы терпели боярские.

– Вот так утешил! – сердито буркнул Игнатьев.

– Пусти токмо без узды смердов, – добавил Щербатов, – всех нас изрубят.

Гости ушли точно прибитые. А следующим утром князь Долгорукий отправился к начальнику дворянских полков князю Михаилу Ромодановскому и выложил немалую сумму на борьбу с бунтарями.

Подступы к Москве были заняты сильными отрядами дружинников. Все – и вельможи, и бояре, и купчины, и духовенство, – позабыв о распрях, восстали, как один человек, против надвигавшихся вольниц. Раскольничьи «пророки», так недавно еще вещавшие гибель всякому, кто станет на защиту «обасурманившегося» царя, узнав, что ватаги отказались якшаться с боярами, вдруг резко переменились и, бия себя в грудь, клятвенно утверждали, что к Москве «шествуют не станичники, а ряженные под голытьбу турки и шведы».