Читаем Кубок орла полностью

Все это полковник произнес с задушевной улыбкой, но в то же время сунул пистоль в онемевшие пальцы другого пленного.

– А может быть, ты первый попробуешь? Я начинаю. Раз… два… три! Стреляй же! – крикнул он злобно и выхватил шпагу. – Не то…

Раздался выстрел.

Пленных била дрожь. За их спинами выстроились солдаты с фузеями наизготове.

– А теперь говори! – подступил генерал к невольному убийце.

Говорить было нечего. Послушный кивку, как смерти, еще один литвин сделал шаг вперед.

Так за какой-нибудь час ватага перестреляла друг друга.

Замешкавшийся генерал двинулся в дальнейший путь, к Головчину. Русские знали о продвижении неприятеля и готовились к встрече. Под самым Головчином стояли Меншиков и Шереметев, а на левом фланге расположились войска князя Репнина[39] и фельдмаршал-лейтенанта Гольца[40].

– Где же светлейший? – спохватился Шереметев, взволнованный внезапным исчезновением Александра Даниловича. – Куда он запропастился в такую минуту?

А Меншиков в это время заперся в сарае с прибывшим из Москвы дьяконом Евстигнеем и, позабыв обо всем на свете, с великим прилежанием слушал его.

– Не хочет?

– Не хочет, досточтимейший Александр Данилович. Я, речет, страшусь, как бы князь… значит, ты то исть… не того…

– Чего «не того»?

– Не сбрехнул бы…

– Ой, смотри, Евстигней! Хитришь что-то.

Евстигней перекрестился:

– Служу вам, яко Господу, нелицеприятно, всем чистым сердцем своим.

Вдруг что-то глухо ухнуло. Земля вздрогнула под ногами, сарай затрещал. Меншиков засуетился:

– Да будет тебе креститься! Пиши.

Александр Данилович был краток и сух. Он не просил, не настаивал, а только напоминал Анне Монс, что ждать больше нельзя. «Царь, – диктовал он, – прослышал уже про аморы твои. Ныне, ежели сама не откроешься ему, все потеряешь…»

Сунув дьякону золотой, светлейший пошел из сарая, на ходу бросив:

– Так и обскажи ей, как я тебя обучал.

Через несколько минут Меншиков был уже в штабе и допрашивал перебежчиков. Неприятель стоял ближе чем на пушечный выстрел.

Поздней ночью шведы ринулись всей силой на дивизию князя Репнина. Растерявшиеся Меншиков и Шереметев, только теперь понявшие, что их безбожно обманул перебежчик, трижды отдали приказ войскам идти на подмогу к князю и трижды отменили свое распоряжение. Оба генерала очутились между двух огней. Рискнуть на бой было страшно. А вдруг наступающие войска являют собой главную неприятельскую силу? Что, если среди шведов находится сам король? Как нарушить приказ государя – избегать до поры до времени встречи с Карлом? Но преступным казалось и отступление в минуту, когда войскам Репнина грозит гибель. За это тоже не погладит по головке Петр.

Пока на правом фланге шло совещание, шведы уже торжествовали победу.

Репнин с войском убежал с поля брани. Шереметев и Меншиков, так и не приняв боя, скорым маршем отступили к Днепру.

Весть о поражении застала государя в одном дне пути от Головчина.

– Что ж, – к удивлению ближних, улыбнулся Петр, – значит, нашим викториям срок не вышел еще. Значит, еще учиться нам надобно малость.

На военном совете он держался бодро и даже шутил.

Отправив Меншикову цидулу с требованием строго расследовать причину поражения Репнина, царь удалился к себе. Всю ночь пролежал он без сна, обдумывая, что делать дальше. Ничего доброго впереди не предвиделось. Напасти грозили отовсюду. Швед был силен и по праву кичился большими знаниями военной науки. У неприятеля все было лучше, обдуманнее, чем у русских. Главное же – там никто и не думал о каких-либо смутах. Другое дело было в России. «Словно бы и не воины, а ватаги разбойные! – грыз подушку царь. – Того и жди, крамола поднимется».

Невольно вновь и вновь вспоминался гетман.

– Потому Карл и прет все на юг да на юг! – вскочил Петр с кровати. – Все ясно! То Мазеповы козни.

Он присел на край постели. Перед ним как в тумане промелькнули местечки, села, деревни. Вот он продвигается с конницей к Киеву. Его сдержанно встречают казаки. В задних рядах жмутся сиротливо какие-то люди в странных долгополых кафтанах. «Лапсердак, – догадывается он. – Иудеи в лапсердаках». Лицо его светлеет, взгляд проясняется. «Бунтовать хочешь, гетман? Добро. Быть бунту, Иван Степанович».

В тот же час к Голицыну поскакал гонец с тайным приказом:

«За благо почитаем Мазепу упредить в его замыслах: казакам помочь побунтовать, душеньку отвести. Одначе с другого края…»

После обеда царь отправился на сидение с приехавшими: Шереметевым, Меншиковым, графом Головкиным, князем Григорием Долгоруким и генералами Гольцем, Репниным, Аллартом[41], Брюсом, Рено[42], Дальбоном.

После долгих споров все согласились с мыслью светлейшего и приговорили:

«Понеже неприятель… марширует к Могилеву, а оное место осадить за пространностью и упреждением неприятельским трудно… стать всей кавалерии и конной пехоте по Днепру от Шклова до Могилева… смотреть на неприятельские обороты, куда обратится – к Смоленску или к Украине, – трудиться его упреждать…»

Было уже под вечер, когда царь ушел с Александром Даниловичем к себе.