СТИВЕН КИНГ

ЧТО УПАЛО, ТО ПРОПАЛО

/КТО НАШЕЛ, БЕРЕТ СЕБЕ/

Часть 1

Тайный клад

1978

 — Проснись, гений.

Ротстайн не хотел просыпаться. Сон был слишком хорош. Ему приснилась первая жена за несколько месяцев до того, как она стала его первой женой, семнадцатилетняя, со всех сторон — само совершенство. Они оба голые. Ему девятнадцать, под ногтями грязь, но она против, во всяком случае, тогда не была, потому что он только и думал, что о снах, а ее ничто другое и не интересовало. Она верила в сны даже больше, чем он, и правильно делала. В этом сне она хохотала и тянулась к той части его тела, за которую было проще всего ухватиться. Он попытался войти глубже, но тут какая-то рука начала трясти его предплечья, и сон лопнул, как мыльный пузырь.

Он уже не девятнадцатилетний и не живет в Нью-Джерси в двухкомнатной квартирке; за полгода ему стукнет восемьдесят, и живет он на ферме в Нью-Гемпшире, где, согласно завещанию, его и похоронят. В спальне скопились люди, их лица скрывали лыжные маски, одна красная, одна синяя и одна желтая. Увидев их, он попытался заставить себя поверить, что это тоже сон — приятный сон превратился в кошмар, как иногда происходит, но рука вдруг отпустила его предплечья, схватила за плечо и грубо швырнула на пол. Его ударили по голове, и он вскрикнул.

— Достаточно, — сказал человек в желтой маске. — Хочешь, чтобы он сейчас отключился?

— Смотри, — указал мужчина в красной маске. — Ничего себе у старика стоит. Неплохой сон ему, наверное, снился.

Синяя маска, что его трясла, сказала:

— Это ему отлить хочется. В таком возрасте больше ни от чего не встает. Вот у моего деда…

— Тихо, — оборвал Желтая маска. — Кому нужен твой дед?

Здесь Ротстайн, еще застывший и еще окутанный разорванным пологом сна, понял, что у него неприятности. В мозгу всплыли три слова: в доме воры. Он поднял взгляд на трио, которое материализовалось в его спальне, чувствуя, как раскалывается старая голова (справа следует ждать огромный синяк — благодаря антикоагулянтам, которые он принимал), и сердце с опасно тонкими стенками бьется, толкая в левую сторону грудной клетки. Они наклонились над ним, трое в перчатках и куртках в шотландскую клетку под этими жуткими балаклавами. Домашние воры, и это в пяти милях от города.

Ротстайн как мог собрался с мыслями, прогоняя сон и говоря себе, что во всем этом есть один положительный момент: они не хотят, чтобы он видел их лица, значит, собираются оставить его в живых.

Возможно.

— Господа, — сказал он.

Мистер Желтый захохотал и поднял большой палец.

— Классное начало, гений.

Ротстайн кивнул, будто в ответ на комплимент. Взглянув на часы возле кровати, он увидел, что сейчас четверть третьего утра, и снова перевел взгляд на мистера Желтого, который, вероятнее всего, был их предводителем.

— У меня совсем немного денег, но можете их забрать, только меня не трогайте.

Порыв ветра забарабанил осенними листьями по западной части дома. Ротстайн знал, что котел заработал впервые в этом году. Разве лето было не только что?

— А по нашим сведениям, у тебя гораздо больше, чем «немного». — Это сказал мистер Красный.

— Тихо. — Мистер Желтый протянул руку Ротстайну. — Встань с пола, гений.

Ротстайн ухватился за руку, которую предложили, и, шатаясь, поднялся на ноги, затем сел на кровать. Он тяжело дышал, слишком хорошо понимая (всю жизнь самосознание было для него и проклятием, и благословением), какой имеет вид: старик в великоватой голубой пижаме, вместо волос — лишь белые хлопья попкорна над ушами. Вот что осталось от писателя, который в тот год, когда Кеннеди стал президентом, появился на обложке «Тайм» с подписью: «Джон Ротстайн, американский гений-затворник».

Просыпайся, гений.

— Приходи в себя, — произнес мистер Желтый. В голосе его прозвучала забота, но Ротстайн не поверил в нее. — А потом мы пойдем в гостиную, где разговаривают все нормальные люди. Не спеши. Успокойся.

Ротстайн сделал несколько медленных, глубоких вдохов, и сердце немного успокоилось. Он попытался думать о Пегги, с ее грудью размером с чашку для чая (маленькие, но совершенные) и с длинными, гладкими ногами, но эта фантазия была так же далека, как и сама Пегги, которая сейчас старая-старая и живет в Париже. На его деньги. Хорошо, хоть Иоланда, его вторая попытка найти семейное рай, умерла, и ей не нужно платить алименты.

Красная маска вышел из комнаты, и Ротстайн услышал возню в кабинете. Что-то падало, выдвигались и задвигались ящики.

— Ну что, полегчало? — спросил мистер Желтый, и, когда Ротстайн кивнул: — Тогда пойдем.