Читаем Крылья империи полностью

Он понемногу зверел, вливался в экосистему, повадкой все больше напоминая рысь. Даже перья на голове из высокого хохолка разделились надвое и сложились в подобие стоячих ушей с кисточками. На вторую неделю он уже освоил средний эшелон высот между небом и землей — ветви. Спал тоже на деревьях. А когда встретился с настоящей рысью, то получил возможность вспомнить трактаты по таксидермистике и ошкурить большую кошку. Потому как холодало. Но рысья шкура годилась ему разве на воротник, шить же шубу из нескольких шкур было нечем. Медведи уже собирались расходиться по берлогам, когда он решил превратить одного из них в помесь шубы и палатки.

Сородичи Баглира на медведя с рогатиной не ходили. У них просто не достало бы сил. Никакого толкового оружия изгнанник изготовить тоже не сумел. Поэтому план, который составил он для боя с хозяином тайги, был планом боя зверя со зверем.

Этот медведь еще недавно был в статусе медвежонка. Именно поэтому Баглир его очень опасался. Молодой, еще очень гибкий. До того, как впадет под ударами врага в безумную ярость, может и попасть лапой по юркому врагу. Баглир не забыл о кабане и волке. Но он уже начал покашливать, и в носу горячо свербело. И если он собирался не умереть зимой от холода, а добыть медвежью шкуру, он должен был рискнуть в этом бою своей.

Медведь терся спиной о дерево, помечая территорию. Терся подло, накидав на корни сосны кучу лапника. Любой честный медведь наверняка решит, что земли принадлежат мамонту. И не станет нарушать неписаных медвежьих конвенций. И знать не будет, что уступил не более сильному, а более хитрому. Медведь терся о дерево самозабвенно. Видимо, действительно чесалось. А сверху, по ветвям, к нему подкрадывалось некогда цивилизованное существо, собирающееся решить бой одним ударом. Свист падения. Удар острых когтей по морде, по чувствительному носу, мелькнувшая на долю секунды и скрывшаяся на соседнем дереве яркая, цветастая тень. Мишка взревел, и боль ушла. Пришла ярость, пришла сила, пришло то самое, что вселялось с медвежьим духом в тела скандинавов-берсерков. Снова мимо пролетела тень, рванула, ушла мимо тяжелых лап под раскидистую крону вековой сосны. А когда мачтовый ствол задрожал под гневными ударами, как осинка под топором, возникла вдруг прямо на медвежьем хребте, дернула — и ушла, распрямив длинный, спружиненный лук спины, подслушивать разговоры сосен с солнцем.

Ярость так и не прошла, а боль не пришла до тех пор, пока медведь не обнаружил, что не может поднять лапу. А когда злая разноцветная тень остановилась и прокусила медведю горло своими крохотными клыками, боль уже ушла. А тень, напившись крови, стала вылизывать свои перья. Хотя ей и было противно. Но вымыться было негде, а цивилизованное существо должно соблюдать определенные правила. Где угодно. Баглир про это читал. Одним из правил, которые он установил тогда для себя, было — держать свои перья чистыми. Кроме того, кровь — не грязь. С такими утешительными мыслями победитель стал снимать шкуру с побежденного. Прорех в ней оказалось многовато. Задувало. Рысь Баглир надел на голову.

На медведе жили блохи. Когда их хозяин погиб, они преспокойно стали кусать Баглира. Жили они частью в медвежьей шкуре, частью же переселились под перья. Несколько дней Баглир терпел. Потом, измученный бессонницей, вспомнил, что он не лесной зверь, а разумное существо. И нашел способ с ними расправиться.

Возможность представилась в тот же день, явившись в виде шевелящейся полоски огромных рыжих муравьев. Пойдя вдоль этой оживленной магистрали, он пришел к тому, что искал, — к громадному, в три Баглировых роста, муравейнику. Его обитатели отнюдь не обрадовались, когда выломанная ветка соседнего дерева смела верхние этажи их мегаполиса. И бросились в атаку — сначала на засунутые вглубь их позиции шкуры, потом на самого обидчика.

После этого Баглир чесался от муравьиных укусов — зудело несколько дней. Но блохи погибли все. Наконец он снова смог отоспаться. Охотился, ел и спал — почти неделю. Потом снова снялся с места — на юг!

На третий месяц он вышел к большой реке. Купаться в ледяной воде он пробовал и до изгнания. Дело всегда заканчивалось жаром, а жизнь сохранялась пилюлями. Зато вдоль берега тянулся замечательный обрыв. С него можно было прыгнуть — и расправить крылья. Баглир летел вдоль реки, над самой водой, так, чтобы при нешироком взмахе воздух оказывался между крылом и возникшей от воздушного беспокойства волной, выхватывая из ледяной воды жирную неосторожную рыбу, чистя и съедая ее на западном высоком берегу. Чтобы можно было снова прыгнуть с обрыва. Рыбу он всегда предпочитал сырой.