Читаем Крылья империи полностью

— Дети теперь меньше мрут, — сообщил Иоанн, — но, как тут верно замечено, вырастут они только через полтора десятка лет. И то на первое поколение земли хватит.

Естественный прирост в этих условиях даст нам паритет с Европой к середине следующего столетия. Воевать же придется лет через пять. А то и раньше.

— Традиционные иммиграционные проекты дают триста-четыреста тысяч в год, — отметил Румянцев. — К нам едут немцы, сербы, греки и остальных понемногу. И я не вижу принципиальной причины ограничивать проект этими нациями. Машина миров даст нам приток населения, который Тембенчинский оценивает в десять миллионов за год.

Но обычной уверенности в его голосе не было. Дело было в том, какое население должна была предоставить машина миров. Аппарат, созданный по принципу от противного. Средство для того, чтобы любое существо, уходящее из своего мира в Темную зону, попало в ближайшие окрестности машины миров. Не передатчик, а приемник разумных существ.

— Вот такого вот населения, — император Петр бухнул на стол толстенный альбом. — И заметьте: все существа, здесь изображенные, немного искажены. Чуть облагорожены, малость приукрашены. Это художница из свиты князя рисовала. Причем по памяти с книжных миниатюр.

— А у Тембенчинского уже есть собственная свита? — буркнул Румянцев. — Он, кажется, пока не царь…

— Ну я сказал немного не так, Петр Александрович. Всякий большой человек обрастает командой. Ты, что ли, исключение?

Иоанн между тем пролистывал акварельные зарисовки.

— Чудовища, — констатировал он, — как и сам князь. Теперь я понимаю, что он просто похож на человека. И очень хорошо притворяется.

Петр пожал плечами.

— Если судить по Платону, что человек есть петух без перьев с плоскими ногтями, то нет. А если он тело, обладающее душой, то — да. Кстати, тут есть еще человекообразные. Но я полагаю, надо принять принципиальное решение. Принимать всех или попытаться обойтись собственными силами.

— Это не совсем так. Нам надо определить, являются ли они хотя бы просто созданиями Божьими. Я уж не говорю про образ и подобие…

— А что, образ и подобие — это две руки, две ноги, между ними брюхо? — спросит Румянцев, — Тембенчинский мне всегда не нравился как подчиненный. И всегда нравился именно как человек. И обратите внимание — все изображенные здесь существа выглядят целесообразно. Естественно, если угодно. Это не химеры.

Иоанн с придирчивым сомнением стал снова рассматривать изображения иномирян.

— Симпатичные чудовища, — согласился он, — но надо сначала посмотреть живьем. Пустим по паре каждого вида. Посмотрим, как уживутся. А там будем решать.

— Но встает вопрос — а не устроят ли против нас крестовый поход?

— Непременно. Доказано, — Румянцев хлопнул «Меморандумом» по столу, — даже хуже. Тотальную войну организуют. Геноцид. — И скривившись, добавил: — Неделю назад я и слов-то таких не знал. Спал, государи, спокойно…

— Итак, проводим испытания потенциальных подданных. Где наша не пропадала! Сколько времени?

— Год.

— Год много. Шесть месяцев.

— Петр Александрович, мало! Надо еще приемник строить!

— Нам же надо, чтобы до войны они успели прижиться, обрусеть…

— Это еще неизвестно, они обрусеют, или мы в них растворимся. Если принимать по десять миллионов в год.

— Наша земля кого хочешь обрусит…

Решение было принято.

Снова Сан-Суси. Давно он не видел короля Фридриха. Пожалуй, с тех самых пор, как тот обзавелся прозвищем Великий. Впрочем, прежде Фриц был веселей.

— Откровенно говоря, русских мне даже жалко, — заявил он, вдоволь надорвав нервы Сен-Жермена игрой на флейте. — Люди работают, строят. Стазы меняют, выражаясь вашим языком. Тут появляетесь вы и начинаете все рушить. Не отбирать даже — уничтожать. Некрасиво. Я, поверьте, действительно руководствуюсь в своей политике некоторыми принципами. Сохранение и умножение культуры является одним из них. Русским прискучила наша, захотели создать свою — пусть. Их право. Не исключаю, что Пруссия со временем поступит так же. И тогда на нее тоже дружно обрушатся все соседи? Право, граф, я всегда готов отхватить плохо лежащий кусок у соседа, это врожденный инстинкт приличного короля, но устраивать истребительную войну я не желаю. Я для этого слишком бережлив.

Сен-Жермен на секунду прикрыл глаза, чтобы спрятать вспышку гнева.

— Дело не в культуре, а в уровне развития, — тоном терпеливого учителя повторил он. — В том, что мы не сможем защититься.