Крылатый лев и лилия

Последняя воля

В тишине и полумраке старинного Дворца Дожей, где в каждом углу притаилось по призраку, слышалось лишь мерное похрапывание его временного хозяина. Возраст был не лучшим союзником Паскуале, которому перевалило за восемьдесят. Правая рука почти не слушалась и все чаще приходилось прятать ее под шелком поистине царских одежд. Но этот убеленный сединами «государь без власти» все еще был правителем самого свободного и прекрасного города, воспеваемого поэтами и художниками по всему свету.

Сенатор и адмирал венецианского флота, а ныне доверенный советник дожа, Марко Веньер вошел под своды величественного здания, привычным жестом поправив перевязь шпаги, разбудил звуком своих шагов задремавшего в массивном кресле дожа Венеции Паскуале Чиконья[1]. Маленькая болонка на коленях старика сердито тявкнула.

Дож открыл глаза и взглянул из-под седых бровей на одного из самых прославленных вельмож города. Он помнил его еще совсем молодым, бесстрашным, пылким… Как быстротечно время! — подумал старик. Сейчас он видел перед собой все того же статного и широкоплечего Марко, хотя его виски уже были тронуты благородной сединой, а буйные темные кудри теперь безжалостно остригались. Прошедшие годы придали чертам его лица изысканную отточенность, но взгляд выразительных зеленых глаз был по-прежнему живым и страстным. Длинная красная туника, подбитая горностаем, перехваченная черным поясом с серебряными кольцами и бляшками, шла ему как никому другому.

— Рад видеть Вас, монсеньор, в добром здравии! Ваше недавнее недомогание заставило нас всех поволноваться.

Дож сердито отмахнулся:

— Не берись рассказывать сказки, если не умеешь, Марко! Совет уже наверно заказал по мне поминальную, а сенаторы перегрызлись в предвкушении очередных выборов. Терпение — это добродетель не для венецианцев! Будь терпелив, и когда-нибудь ты по праву займешь мое место.

— Я никогда не грезил о шапке дожа, монсеньор. Вы это хорошо знаете!

Старик засмеялся тихо и хрипло, но спазм в горле заставил его закашляться. Восстановив дыхание, он проговорил:

— Да, пока ты еще полон сил и должен служить Светлейшей своими делами, а не сидеть в четырех стенах. Но… если ты не мечтаешь об этом, то в твоих жилах течёт вода, а не кровь твоих великих предков! Кстати, почему после смерти жены ты так и не женился, чтобы продолжить свой род? Неужели та самая куртизанка все еще владеет твоим сердцем?

Взгляд золотисто-зеленых, как прозрачные воды Лагуны, глаз сенатора наполнился болью.

— Вероника давно удалилась от суетного мира и живет в уединении. А мое сердце и рука принадлежат отныне только Светлейшей.

Дож нахмурился, понимая, что своими вопросами и досужим любопытством разбередил еще не затянувшуюся рану в сердце доблестного воина и политика, который вот уже несколько лет поддерживал его власть, усмиряя притязания гордых венецианских патрициев. У Веньера есть всё, что может пожелать человек его дарований и богатства, но любовь неподвластна никаким доводам рассудка и может заставить страдать даже самое достойное сердце. Что же, на все воля Божья.

Больше дож не предавался расспросам, приступив к рассмотрению документов, принесенных с собой Марко. Все они касались исключительно дел городского благоустройства, торговли, возведения нового морского порта и ремонта обветшавших доков Арсенала. Внешнеполитические дела республики должны были решаться исключительно в присутствии всех членов Совета. Любые личные контакты дожа с иностранными послами также не допускались. Он должен быть воплощением беспристрастности, избегая любой тени, которая могла лечь на его политическую репутацию или власть в Светлейшей.

Позже во дворец, что служит одновременно и личной резиденцией дожа, и местом заседания правительства, явятся другие советники, но в этот ранний час только Веньер должен был докладывать дожу о состоянии дел в Венецианской республике. Только ему осторожный Паскуале мог довериться полностью и безоговорочно. Он уже давно воспринимал его как собственного сына, которого у него, к несчастью, не было, и не мог оставаться безучастным к его судьбе. На этот счет у дожа были кое-какие соображения, но пока… Пока же на лице Марко он мог прочесть лишь неподдельный интерес к делу, которому он служит, а временами — затаенную печаль.

***

Советник дожа Венеции в который раз допоздна засиделся во дворце за кипой государственных бумаг. Отчеты, жалобы негоциантов, прошения и донесения не терпели отлагательств. А потому лишь за полночь его гондола причалила к мосткам у палаццо Веньеров на Большом канале.