Читаем Кружилиха. Евдокия полностью

– Ну, а как же! – сказал Листопад благодушно. – Как же иначе! Конечно, вы, как инициатор, должны играть главную роль! Мы их все тогда по конструкторской линии вам и передадим, тракторные части…

Получай за свой проект!

– Нет, – сказала она, – я на тракторные детали не пойду. Немного, по совместительству, – пожалуйста. Но исключительно на запчасти – нет. Это не входит в мои планы.

– А почему? – спросил он все тем же ласковым голосом. – Хорошее дело, вам под него целый цех отдать не жалко… Чего ж не хотите?

Они пристально взглянули друг другу в глаза и улыбнулись оба. Как-то вдруг этим взглядом они заглянули друг в друга, и каждый увидел другого по-новому.

– Я конструктор машин, – сказала она. – Нерационально использовать меня на запасных частях.

Пусть ему будет известно, что она знает себе цену.

«Откровенно! – подумал Листопад. – Я давно знал, что тут самомнения ой-ой сколько! Я таки умею читать в человеческих душах».

Зазвонил внутренний телефон. Он взял трубку и крикнул: «Что надо? Через полчаса: я занят…» Нонна встала.

– Я все сказала. Остальное – дело дирекции. Видите ли, – сказала она, надевая перчатку, – нельзя принимать во внимание только громкое имя завода. Приходится в первую очередь думать о потребностях государства. Вы знаете, в каком состоянии находится наш тракторный парк после войны…

Она ушла. Она сказала на прощание несколько сухих, общих слов. Но он задумался над ними. Подумал о бескрайних родных просторах, опустошенных войной, о сожженных житницах, разоренных колхозах… «Вот такими слезами жинки плакали, а пришлось пахать на коровах», – вспомнил он тихий голос матери… То, что предлагает эта женщина, – настоящее дело, партийное дело! Да, а сама небось не хочет переходить на запчасти! Так и изложила, без лишней скромности: я, дескать, создана для крупных достижений, мелочью пусть занимается кто-нибудь другой… Нет, это нечестно! Если болеешь за что, так уж потрудись болеть до конца, иначе у меня в тебя веры нет!.. Ему вдруг захотелось – он уже сделал движение – догнать ее, вернуть сюда, поспорить по-настоящему, начистоту, не выбирая слов… Но он одумался: еще чего! Сейчас Рябухин придет на разговор.

Запершись на английский замок, Рябухин долго разговаривал с Уздечкиным.

– Нет, этого я не понимаю, – говорил он. – Тебе личная неприязнь застит глаза.

– Да личная неприязнь ведь на чем-то базируется? – возразил Уздечкин.

– Ангелов не бывает.

– Он индивидуалист.

– Нет, не индивидуалист. Неправильно его понимаешь. Он хороший человек, – сказал Рябухин.

– Ну и целуйся со своим хорошим человеком, – сказал Уздечкин.

– Ценный человек. Человек для жизни, для созидания. И надо ради больших душевных качеств прощать людям мелкие недостатки.

– Это у него мелкие недостатки? – поднял угрюмые глаза Уздечкин.

– Правда твоя: у него мелкого ничего нету. Ну, такому можно простить и крупные недостатки и жить с ним в мире.

– Я тут на заводе вырос, – сказал Уздечкин сдавленным голосом, – меня старые рабочие вот таким мальчонкой помнят. Я мимо новых домов иду и вспоминаю, что было на месте каждого из них. Пионером тут бегал, и в комсомол тут вступал, и в партию. И является, понимаешь, новый человек, ставит себя выше всех. Явился и отпихнул: туда не лезь, этого не касайся, это не твое дело… И от зазнайства, от самомнения совершает ошибки, за которые многие платятся. Вот ты посмотришь, чем кончится история с огородами.

– А чем она кончится? Картошку убирать начали, возят в хранилища.

– Да кто убирает? Те же рабочие. Никаких пленных ему, конечно, не дали, все фантазия. Окучивали кое-как, некому было; картошка дрянь, мелкая. Хорошо еще, подоспело мирное положение, оказались свободные руки для уборки, а если бы иначе?.. Ох и сел бы директор со своей тысячей га! Ох и сел бы!..

Рябухин слушает и смотрит на собеседника: лицо у Уздечкина желтое, виски запали…

– Федор Иваныч, – говорит Рябухин тихо, – что, дома у тебя больно плохо? Выглядишь ты паршиво…

Уздечкин краснеет.

– Людям до всего дело, – недовольно говорит он.

– Подожди, подожди. Послушай. Спрашиваю как товарищ: что тебе нужно, как тебя облегчить, ты скажи…

– Ничего мне не нужно. Живу и живу. – Уздечкин со стулом отодвигается от Рябухина, резко встает. – Всё?..

– Что такое! – говорит Листопад, послушав Рябухина. – А вы не можете оставить меня в покое с вашим Уздечкиным? Можете? Ну, что ты клохчешь, как квочка? Что я, работать ему мешаю? Ты мне лучше вот что скажи, как ты смотришь на такую вещь: если мы бывший литерный цех полностью переведем на запасные части для тракторов? – Рябухин удивился, открыл было рот что-то сказать… – Постой. Все это известно. Ты сперва послушай…

И начал говорить то, о чем думал перед приходом Рябухина: о бескрайних родных просторах, опустошенных войной, о сожженных житницах, разоренных колхозах…