Читаем Кружилиха. Евдокия полностью

Марийкина спецовка за один день вся пропиталась маслом от автоматов, коричневый масляный мазок был на виске – верно, тронула висок запачканной рукой, заправляя волосы под косынку. И вся Марийка показалась Лукашину новой и трогательной – было досадно, что кругом люди и нельзя ее даже обнять. Он скрыл свои чувства и сказал независимо:

– Ладно, придешь, когда сможешь.

В этот день он впервые выработал сто десять процентов нормы. Не потому, что работал лучше обычного: лучше он еще не умел. Но он рассудил, что если потратить на обед не час, а полчаса, и если курить не больше трех раз за смену, то сэкономится какое-то время, и больше можно будет сделать. Так он и поступил: не пошел обедать в столовую, а присел возле станка и поел хлеба, взятого из дому. Курил всего три раза. И был доволен своим маленьким результатом так же, как другие довольны своими тремя, четырьмя нормами: все-таки уже не сто процентов, а больше ста.

Он обтирал станок, когда к нему подошел председатель завкома Уздечкин.

– Домой?

– Вроде как домой, – отвечал Лукашин, – а что?

– Собираю роту, – сказал Уздечкин, – надо маршрут погрузить. Не чересчур устал?

– Нет, ничего, – ответил Лукашин. – Только я схожу, хлеб выкуплю.

– Рукавицы есть у тебя? – спросил Уздечкин. – Там на путях ветрище – у! – он вздрогнул и повел плечами.

– Ничего, – сказал Лукашин, – у меня рукавицы добрые.

«А кто сшил? – подумал он с благодарностью. – Марийка сшила. А я на нее все обижаюсь».

У выхода из цеха его догнал Мартьянов, на ходу застегивая тулуп.

– Баиньки, Сема?

– Нет, – отвечал Лукашин, – маршрут грузить будем.

– Помогай бог. А я опохмелиться иду. Мне без чекушки ночь не отработать – ноги протяну. Я, Сема, раб правильного режима.

И Мартьянов исчез в густом вечернем мраке.

«Тоже остается на ночь, – подумал Лукашин. – А что, если и я завтра останусь? От меня, конечно, не такая польза, как от него или от Марийки; но все же…»

Только вышел из проходной, его окликнули:

– Семен!

Под фонарем стояла Мариамна с кошелкой в руке.

– Старика не видал?

– Не видал, – отвечал Лукашин. – Я же в другом цехе работаю.

– Несчастье с ним, – сказала Мариамна. – Велел поужинать принесть и забыл. Который раз так: велит прийти и забывает, и сидит голодный до утра.

«Обязательно завтра останусь на ночь», – подумал Лукашин.

Мороз был маленький, но с пронзительным ветром, и было холодно. Вызвездило. Порою ветер доносил гулкий голос репродуктора, обрывки фраз: читали сводку. Лукашин шел, размахивая руками в больших рукавицах, и думал: где-то сейчас его боевые товарищи, с которыми он дошел до Станислава. Одних нет уже, а другие за тысячи километров отсюда, за границей, в Германии, может быть, подходят к Берлину. Вспоминают ли они своего сержанта? Наверно, вспоминают; нет-нет и скажет кто-нибудь: «А помните, был у нас такой – „папаша“, интересно, жив ли он?» Жив, ребята, жив!

Гудит гудок на Кружилихе, сзывает людей на работу. По неделе не выходят люди из цехов: станет человеку невмоготу – ляжет тут же в сторонке и засыпает каменным сном. Проснется – и опять к станку: давай-давай, нажимай!

У Грушевого раздувались ноздри, горели глаза: тем лучше, что отказали в добавочной рабочей силе; тем больше заслуга цеха, – мартовский заказ все равно будет выполнен к 28 марта, если ничего не случится с Лидой Ереминой. Дай бог этой девушке хорошего жениха. Она – форменный якорь спасения.

Что она делает своими золотыми руками! Из города приезжало большое начальство, чтобы посмотреть на нее. Сам Макаров, первый секретарь горкома, с полчаса простоял у конвейера, глядя на ее руки. «Ну и ну!» – сказал он, уходя. Лида на него и не взглянула. Поднимала она глаза – и то лишь на секунду, – только когда приближался к конвейеру Саша Коневский.

Пятого марта Лида Еремина постучалась в кабинет Грушевого. Он усадил ее. Она села, скромно одернула юбочку на коленях и сказала:

– Знаете, товарищ Грушевой, я решила давать шестьдесят тысяч, хотя это очень неважно действует на мое самочувствие.

Грушевой был человек расчетливый. Он насторожился:

– А не может случиться, что вы два-три дня дадите шестьдесят тысяч, а потом скатитесь на тридцать?

– Почему вы так думаете, товарищ Грушевой?

– Вы же сами говорили, что больше двух с половиной норм не можете.

Лида сжала губки:

– Всегда – не могу. Но месяц могу, пожалуйста. Я просто, товарищ Грушевой, увидела, что если я не дам шестьдесят тысяч, то мы завалим мартовский план. А меня обеспечат капсюлями? Чтобы, понимаете, подавали без перебоев, а то я с темпа сбиваюсь каждый раз…

– Да, да, подачей обеспечим!

– Я могу быть уверена?

– Конечно, конечно…

– Мне можно идти, товарищ Грушевой?

Лида встала, прилично простилась, наклонив голову, и ушла.

В тот же день в цехе она закатила Грушевому скандал, потому что ей не подали достаточного количества капсюлей. К следующему утру около ее рабочего места поставили целую гору ящиков с капсюлями, и Лида села за работу с довольным лицом.