Читаем Кружилиха. Евдокия полностью

Листопад приказал немедленно выдать Косте Бережкову зарплату, а сам пошел в цех – посмотреть, что за Костя. Оказалось – обыкновенный мальчик, высокий, с крупными чертами добродушного лица, большерукий, рукава короткие – из спецовки вырос… Он поговорил с Костей: один, живет в общежитии; мать с четырьмя младшими детьми живет далеко, в маленьком городке; отец погиб на фронте. На завод Костя пришел из ремесленного училища.

– Не учишься? – спросил Листопад.

– Я занимаюсь с Нонной Сергеевной, – сказал Костя.

– С какой Нонной Сергеевной?

– С товарищем Ельниковой, конструктором. Нас несколько человек с нею занимается, – объяснил Костя.

Потом Листопаду сказали, что Нонна Сергеевна по собственному почину отобрала несколько мальчиков и девочек из бывших ремесленников, они ходят к ней домой, и она их учит. Саша Коневский считал, что следовало бы это дело ввести в общую систему технической учебы, время от времени устраивать ребятам экзамены, это было бы поучительно для всей заводской молодежи. Занятия лучше проводить в клубе, чтобы могли присутствовать все желающие… Рябухин не согласился с Коневским: ребята не ходят в клуб, потому что там холодно, а у Нонны Сергеевны тепло. И чаем она поит, говорят ребята, – и у нее много интересных книг по технике, их можно брать с полок и рассматривать.

– А Нонне Сергеевне, – сказал Коневскому Рябухин, – ты и не заикайся, чтобы переходила в клуб и что ее учеников будут экзаменовать: женщина с фокусами, фыркнет и бросит все, и конец хорошему начинанию. Подождем, сама к нам придет.

Листопад премировал Костю, а когда спустя сколько-то времени захотел опять увидеть его, Кости на заводе уже не оказалось: отослал матери свои девятнадцать тысяч и ушел в индустриальный техникум.

Листопад рассердился: как отпустили человека, полезного для производства? Грушевой разводил руками, бормотал что-то насчет того, что Нонна Сергеевна очень настаивала… Эта Нонна Сергеевна крутит людьми по своему усмотрению. Указать бы ей ее место, да не хочется связываться с бабой…

Вот таких молодых людей, как Костя Бережков, Лида Еремина, как способный техник Чекалдин, Листопад знал в лицо и живо интересовался ими. Но существовало еще несколько тысяч подростков, у которых не было никакой славы. От них, случалось, приходили в отчаянье старые мастера, привыкшие иметь дело с опытными и дисциплинированными рабочими. А между тем они работали и давали продукцию, и их неловкими усилиями, слитыми воедино, выполнялась программа военного времени. Кроме Лиды и Кости, был на заводе мальчик Анатолий Рыжов, он прогулял целую неделю, и его надо отдавать под суд.

Небольшого роста коренастый мальчуган работал у сверлильного станка. Кругом были такие же мальчуганы, в таких же спецовках, но у Анатолия Рыжова было выражение, отличавшее его от всех, – выражение угнетенности; и по этому выражению Листопад еще издали угадал прогульщика. Прогульщик мельком взглянул на подходившего директора и продолжал свое дело.

– Рыжов? – спросил Листопад.

– Рыжов, – ответил Толька.

– Это ты неделю шлендрал? – спросил Листопад.

– Я, – ответил Толька. Про себя он подумал: «Эх, люди!.. Тут преступление и наказание, а он с шутливыми словечками: шлендрал». Толька сурово насупился и вложил в зажим новую деталь…

Листопад остановил станок и спросил:

– Тебе сколько лет?

– Шестнадцать, – отвечал Толька. Ему еще не исполнилось шестнадцати, но он исчислял свой возраст не со дня появления на свет, а по году рождения: если родился в 1929 году, значит, в 1945-м ему шестнадцать лет.

– Где же ты был? – спросил Листопад.

Толька ответил не сразу. Ему надоело отвечать на этот вопрос.

– В деревне.

– В деревне? Что делал? Работал, что ли?

Толька молчал.

– У тебя семья в деревне?

– Нет, тут у меня семья, на Кружилихе.

– Кто у тебя?

– Мать.

– Ты один у матери или много вас?

– Один, – сказал Толька и сам удивился: ему до сих пор не приходило в голову, что он у матери один. При матери он числил Федора, Ольку и Вальку, а себя – в последнюю очередь и между прочим.

– Ты по доброй воле к нам пришел, – сказал Листопад. – Законы военного времени тебе известны, так? Ты понимаешь, что мы тут не шутки шутим. Мы все силы напрягли – завершаем великое дело, ради которого сотни тысяч наших советских людей отдали жизнь; а ты дезертируешь…

Он говорил суровым голосом и чувствовал нежность ко всем этим ребятам, к этим чистым глазам, которые смотрели на него, которых он раньше почему-то не замечал.

– А вы где, ребята, живете?

Ребята замялись: никому не хотелось выскакивать – отвечать первым…

– Вот ты – где живешь?

– Я? – переспросил Алешка Малыгин. – Я тоже в семье живу.

– А ты?

– В юнгородке, – отвечал беленький, похожий на девочку Вася Суриков. – Я и вот он, и вот он – мы живем в юнгородке.

Юнгородком называли десяток стандартных двухэтажных домов, построенных в годы войны для молодых рабочих, не имевших жилья.

– Как там у вас, в юнгородке? – спросил Листопад. – Хорошо?

По тому, как переглянулись ребята, он понял: совсем не хорошо.