– В командировку, что ли? – спросил Евдоким. Клавдия поднялась, вся вытянулась – вот сейчас отделится от пола и полетит; достала портсигар, скрутила папироску.

– Нет, совсем. Дайте огонька, Евдоким Николаич.

Держа перед ней зажигалку, Евдоким переспросил:

– Как совсем?

Евдокия замерла с полотенцем и тарелкой в руках. Клавдия изо всех сил затянулась дымом:

– Так… Приходится.

И заплакала:

– Как будто я виновата. Разве прикажешь чувству? Я хочу счастья… Это не жизнь! Молодость уходит…

Евдоким сказал тихо:

– Ну хорошо. Ну, допустим, увлеклась. Но ты же хоть возьми во внимание, что Паша еще в госпитале.

– Вы меня сами вчера уверяли, что с ним ничего опасного. Что он там в госпитале здоровей, чем многие здесь в тылу.

– Все-таки не так же просто – нынче с одним счастье, завтра с другим. И сразу – нате вам – уезжаю!

– Он несчастный, – всхлипывала Клавдия. – Он из Литвы, у него фашисты всех убили.

– Зачем торопиться уезжать? – уговаривал Евдоким. – Обожди несколько месяцев, вернется Паша, теперь уже недолго; обсудите между собой, может, Паша тебе покажется лучше.

Клавдия зарыдала и захохотала, все сразу.

– Какой вы чудак, Евдоким Николаич. Что же тут обсуждать? Старая любовь умерла. Он уезжает на родину, я еду с ним…

– Ты послушай! Клаша!

Но тут Клавдия взвизгнула:

– В конце концов я ему жена!

Евдоким встал и ушел в спальню.

Евдокия сказала:

– А зачем он брови бреет? Несчастный, а брови бреет.

– Замолчите! – еще пронзительнее взвизгнула Клавдия. – Что вы понимаете!

И убежала наверх, дробно стуча каблуками по лестнице. Евдокия подумала, сняла передник, обтерла руки, стала натягивать пальто. Вошел Евдоким:

– Куда ты, Дуня?

– К Наталье. В завод.

– Зачем?

– Может, она ее уговорит.

– Сиди дома, – сказал Евдоким. – Наталья об такое дело мараться не станет.

И прибавил, помолчав:

– Сама слыхала – жена она ему. Этому…

Евдокия вздохнула и стала снимать пальто.

В молчании прошел час. Евдокия сказала:

– Я ее позову.

– Зачем?

– Она не ужинала ничего.

– Зови, – грустно сказал Евдоким.

Евдокия взошла наверх, отворила дверь. Клавдия лежала на кровати одетая, читала книгу.

– Клаша, – сказала Евдокия, – поужинай иди.

Клавдия опустила книгу и посмотрела на нее заплаканными глазами.

– Мама, – сказала она, – мне, правда, ужасно тяжело, что так получилось. Ах, бедный Паша, бедный! Но я ничего не могу поделать, – сказала она с восторгом, закрыв книгой лицо, – я люблю!

<p>29</p>

В старой жестяной коробке от монпансье хранятся письма Павла, Кати и Саши. Каждое из этих писем Евдоким и Евдокия знают наизусть.

Вот письмо Саши:

«Милые мама и папа!

Пишу вам в чудовищном настроении, и может ли быть веселым человек, у которого все висит на волоске по той дурацкой причине, что он на год или на два опоздал родиться, ведь война идет к концу, а нас продолжают держать в училище, и нам угрожает, что мы не примем участия в военных действиях, а будут нас водить на занятия и в столовую, так что даже к шапочному разбору не попадем, как пессимистически выразился один мой товарищ, с которым мы написали заявления, требуя, чтобы нас пустили на линию огня, мотивируя, что мы шли добровольцами не для того, чтобы нас держали в тылу, но эти заявления ни к какому результату не привели, так что мы написали также в ЦК ВЛКСМ, надеемся, там отнесутся более чутко, о результатах вам сообщу.

Любящий сын, Александр Чернышев».

Письмо Кати: