Его разговор с бегином прервался неожиданно: послышались шум и голоса из того зловещего зала. Сильный свет сделал незаметным огонь свечи. Прежде чем уйти, Данте снова посмотрел в лицо преступника. Поэт был уверен, что увидел на его губах удовлетворенную улыбку. К поэту подошли несколько солдат, впереди них Данте увидел старого знакомого. Рывком, который вовсе не был похож на вежливое обращение, двое солдат схватили Данте и оттащили его в сторону. Остальные, гремя связкой ключей, начали открывать дверь этой камеры. Данте заметил направленный на него иронический взгляд их командира, а потому не решился ничего сказать. Открыв дверь, двое солдат быстро зашли внутрь и направились прямиком к бегину, который не казался напуганным или взволнованным. Но выражение его лица резко изменилось, когда он увидел, что за первыми двумя ― которые схватили его крепко и не давали двигаться ― идут еще два стражника. Один из них в руках нес металлический инструмент, нечто, похожее на мышеловку. Узник начал вырываться, хотел сказать что-то, но в его рот засунули другой, еще более странный металлический предмет. Это оказались своего рода щипцы, которые при надавливании насильно раздвигали челюсти. Внутрь засунули крюк, которым подцепили язык преступника. Потом тот, кто управлял этим страшным прибором, начал вращать крюк и с каждым поворотом язык вытягивался наружу все сильнее. Преступник безуспешно старался закрыть рот, при этом его десны разрывались. Непомерно широко раскрытые глаза остановились, в них появились слезы боли. В следующий момент растянутый язык достиг необычной длины, вызвав смех стражников. Прошло несколько секунд, которые показались вечностью, никто не был готов положить конец такому зверству. Наконец смуглый командир нарушил молчание.

― Отрезайте! ― приказал он.

Тогда один из солдат достал блестящий и острый кинжал. Одним ударом он отрубил язык, который словно тряпичный лоскут, остался висеть на крюке. Хотя это казалось невозможным, глаза бегина стали еще огромнее. Глухой крик, подобный рыку, вырвался из его глотки, и кровь начала струиться по его зубам и стекать по подбородку. Потом инструмент вынули, и челюсти закрылись, прервав кровавый поток. Отрезанный язык упал на пол, и один из солдат с силой раздавил его сапогом, словно это была мышь или таракан. Когда они отпустили бегина, он упал на колени ― совсем растерзанный человек.

― Теперь ты так же нем, как и твои друзья, ублюдок, ― заключил командир.

Его люди в ответ расхохотались.

― Что вы наделали? ― произнес Данте, снова обретая голос. ― Почему вы сделали это?

― Таков приказ, ― отрезал командир, не переставая улыбаться. ― Хотя, если хотите, спросите у графа, ― добавил он, иронически перефразируя слова Данте, позволившие ему попасть в тюрьму. После этого, не давая ему времени хоть как-то отреагировать, его заставили повернуться к выходу. ― Вам следует покинуть подземелье.

Теперь, когда столько вопросов осталось без ответа, в камере послышались призывные звуки. Фальшивый бегин, этот фламандский мясник, жестокий соратник брата Дольчино, стоял униженно в собственной крови и умоляюще смотрел на поэта. Данте отвернулся от него, с той же болью и отвращением, с которой в его произведении он покидал осужденные души; решительно идя к выходу из этого ада, он пробормотал чуть слышно: «Да простит тебя Бог…»

Глава 51

Этой ночью гнев сотрясал тело Данте. Он не мог сомкнуть глаз, подавленный своим бессилием. Поэт считал, что всегда поворачивался лицом к человеческому страданию. Он вспоминал страх в глазах узника, когда этот человек увидел приближение палача с его ужасными инструментами, а потом Данте вспомнил пролитые слезы, смешавшиеся с кровью. Это были секунды страшного прозрения, когда преступник понял, что время пришло, а ведь он верил, что сможет вырваться отсюда; теперь было поздно просить кого-то о помощи или сочувствии. Хотя все равно никто бы не помог. Постоянная и страшная пытка людей, которые никогда не смогут заговорить, потому что у них нет языка. Это была жестокость, замаскированная под правосудие, которая делала справедливость в прогнившем и разлагающемся обществе невозможной. И это страшно подействовало на поэта. Он был близок, очень близок к тому, чтобы раскрыть тайну. И неожиданно он почувствовал удовлетворение победителя, знающего ответ на вопрос. Возможно, он мог бы поговорить с Баттифолле этой же ночью: поэта переполнял гнев, выходящий за пределы вежливости и должного уважения. Возможно, граф хотел обратного, то есть чтобы Данте куда-нибудь испарился, словно похлебка на огне.