Читаем Кровавый век полностью

Вероятно, страшнее всего даже не то, что мы – то есть наши жизненные условия и образ жизни – настолько разные. Хуже то, что мы словно носим на себе клеймо, ярлык, знак своей принадлежности к своему сообществу, и для соседей остаемся представителями своего сообщества со всеми последствиями. Для защиты уязвленного достоинства остается, кажется, только национальная, или, лучше сказать, трибалистская племенная солидарность. Чем слабее общество, тем сильнее и бездумнее трибалистская солидарность.

Общество западной цивилизации по-прежнему остается классовым. Это значит, кроме всего прочего, что власть над обстоятельствами и людьми и возможности доступа к жизненным благам лишь формально одинаковы для каждого члена общества. В частности, принадлежность к высшим классам дает возможности не просто для невидимой власти, а для невидимого насилия над другими.

Насилие не тождественно силе властных социальных институций. Мир насилия в «нормальном» обществе гнездится по его темным кавернам, в асоциальных сферах. Если общество соблюдает законы и имеет достаточно средств для поддержания морали, то санкции относительно лица, которое нарушило принципы существования общества, воспринимаются как справедливые и не отождествляются с насилием. Тогда общество может достичь высокой степени консолидации и национальной солидарности. Но классовая структура создает невидимые поля влияния и неписаные, неформальные привилегии, что позволяют стереть непокорного в прах, не нарушая формально никаких законов. И тогда общественная консолидация является иллюзорной.

За всеми этими социальными коллизиями кроются и сугубо индивидуальные, психологические проблемы, которые преграждают людям путь к счастью даже в очень комфортных цивилизациях и в условиях большого жизненного успеха. Цивилизация требует от каждого члена общества эффективных действий, постоянно поднимая планку и истощая человека духовно. Растущая специализация деятельности способствует потере ощущения общего смысла действия, возводит все ее оценки к эффективности и вынуждает все меньше считаться с жалостью к людям, которые от этого действия пострадают. Тогда солидарность с другими приобретает гротескные формы. В общем, солидарность несовместима с хитростью и обманом «своих», немыслима без искренности, открытости чувств к товарищам. В условиях жесткого индивидуализма нехватка чувственной непосредственности компенсируется открытостью примитивных желаний вплоть до потери любых внутренних запретов, которые стали у нормального человека почти инстинктивными табу. Моральный беспредел есть карикатурой на откровенность и искреннюю непосредственность, их «низким» эквивалентом. В тисках между крутой деловитостью и циничной неморальной «расслабухой» человек теряет контакты с миром и в напряженном существовании страдает от одиночества – психологически самым тяжким грузом современной цивилизации.

Оглядываясь назад, в прожитые человечеством годы XX века, можем сделать грустный вывод: эти насущные проблемы цивилизации были ясно ощутимыми в начале новых времен и остались не менее острыми в их конце. Если проблема голода и бедности самых бедных классов и наций может быть решена на путях технологического прогресса, то плата за прогресс может оказаться очень дорогой. Особенно у народов, которых ожидает резкое духовное «похолодание» в связи с глобальным распространением основных западных цивилизационных форм.

Разделение истории XX века на этапы или периоды нельзя базировать исключительно на технико-экономических показателях. Суть прогресса, попросту говоря, в том, что люди живут лучше. А это «лучше» должно означать не только количество употребленного, но и качество духовной жизни.