При этом все делали это достаточно искренне. Всем было ясно, что нужно принимать энергичные спасательные меры, потому что система находится в стагнации и близка к катастрофе.

В настоящий момент известно, что Горбачев очень дружил со студенческих лет с Млынаржем, одним из активнейших чехословацких «ревизионистов». Однако это не дает оснований считать Горбачева «русским Дубчеком» уже в 1960–1970-е годы. Зденек Млынарж в годы учебы в МГУ был таким же убежденным коммунистом, как и Миша Горбачев. Правда, в канун Пражской весны они виделись в Ставрополе и провели вместе два дня, но нет оснований считать, что здесь у Горбачева «тронулся лед» коммунизма. На следующий год после советской интервенции Горбачев посетил Чехословакию вместе с Лигачевым, бывшим тогда в основном его единомышленником, и не увиделся с другом юности, который очутился по ту сторону баррикад. Можно только допустить, что свежий ветер перемен хоть немного коснулся души молодого коммунистического лидера и пробудил неясные надежды на «социализм с человеческим лицом» в его собственном доме.

«Перестройка» и «ускорение»

После общего развала, каковым обернулась Перестройка, и бывших сторонников и соратников, и давних врагов Горбачева интересует кардинальный, судя по всему, вопрос: когда Горбачев поставил перед собой цель «разрушить систему»?

Ответ на этот вопрос не очевиден, но он лежит на поверхности.

Цель Горбачева первых месяцев его пребывания на посту генсека полностью понятна и достаточно ограниченна. Он, правда, иногда высказывался зайти очень далеко («Я пойду далеко», – задумчиво сказал он как-то своему помощнику Черняеву). Но реально это «далеко» на первых порах было очень недалеким.

Время, в которое Горбачев пришел к власти, требовало от него определения в общеполитических вопросах, поскольку еще при Черненко, с осени 1984 г., аппарат сидел над подготовкой Программы к ожидаемому XXVII съезду КПСС. Горбачев мог подключиться к поискам программных формулировок. Так, он дважды возвращал заведующему Международным отделом ЦК секретарю ЦК Пономареву проект раздела о мировом коммунистическом движении, но ясности все же не было ни у него, ни у аппарата.

Единственной коммунистической партией Европы, которая оставалась первостепенной по влиянию политической силой, была Компартия Италии, но именно с ней у КПСС сложились тяжелые отношения. КП Италии фактически заняла социал-демократические позиции и резко критиковала антидемократическую политику КПСС. В то время, когда программные комиссии вымучивали на госдачах какие-то формулировки, лидер КП Италии Натта прямо спрашивал КПСС: к кому она направляется – к Ленину или к Каутскому? КПСС могла ответить только чисто декларативным способом – конечно, к Ленину. И ничто не говорит о том, что Горбачев имел другой ответ.

Сам Горбачев принял участие в партийной дипломатии с компартией Италии еще при Черненко: 12 июня 1983 г. умер лидер КП Италии Энрике Берлингуэр. Пономарев провел через политбюро очень сухое официальное сочувствие итальянской компартии, но помощник Черненко Александров-Агентов и зав. отделом информации ЦК Загладин за спиной Пономарева приняли решение послать на похороны вождя итальянских коммунистов-ревизионистов делегацию во главе с Горбачевым. Горбачев, по крайней мере, лучше познакомился с «еврокоммунизмом».

В 1985 г. отмечалось сорокалетие со Дня Победы. Это нарушало сакраментальную для КПСС проблему Сталина. В статье маршала Ахромеева по поводу Дня Советской армии, опубликованной в журнале «Коммунист», Сталину была дана очень высокая оценка. В комиссии, созданной для подготовки празднования 50-летия Победы, сцепились догматик-коминтерновец Пономарев, который Сталина тем не менее ненавидел, и сталинист Загладин. Но Горбачева все это будто не смущало. Он публично бросал реплики, полные уважения к Сталину, и это не было неискренним.

Горбачев привычно прятался за абстракцию Народа, как все высшие руководители коммунистов, наделяя его теми чертами, которыми наделено было их собственное мировоззрение. Но была здесь и личная мотивация: уважаемый в селе дед Горбачева был старым кадровым председателем колхоза, отец вернулся с фронта, семья была коммунистической и советско-патриотичной. Ничто, казалось, не предвещало повторения хрущевских разоблачений Сталина.