Читаем Кровавый век полностью

Простой акт купли-продажи отражает очень сложные стратегии участников, далекие информационные процессы, скрытые за примитивностью материальных действий. В игру с обеих сторон всегда входят возможности. От возможностей избавляется и покупатель, отдавая деньги, и продавец, отдавая товар. Сколько готов сбросить в цене продавец? Конечно, у него есть нижний предел – себестоимость товара, то есть цена затрат на его производство. Но нередко он готов продать и ниже этой цены. Продавец будет считать, когда он больше потеряет, – когда продаст задешево или когда совсем не продаст? Сколько готов заплатить покупатель? Покупатель заплатит не больше, чем он потеряет, если откажется покупать.

Предложенная Марксом теория общества не в состоянии была предусмотреть ни единого экономического и социального феномена, потому что она стремилась быть жестко детерминистской, как вся наука XIX века. Но общественная наука не может быть сугубо детерминистской, потому что она описывает и объясняет вероятности, нелинейные и информационные процессы. В ней должно быть заложено различие между прошлым и будущим, временная асимметрия. Законы сохранения и соответствующие инварианты превращений остаются верными, но они не объясняют именно того появления нового, возникновения порядка из хаоса, которое составляет суть жизнедеятельности вообще и человеческой жизнедеятельности в частности.

Будущая теория стоимости возможна только как теория, построенная на принципах современных синергетических и информационных представлений. Сказать, что Марксова теория просто не отвечает действительности, было бы слишком вульгарно: исходные ее принципы, на которых строится так называемая «теория стоимости и прибавочной стоимости», являются полностью правомерными, но очень грубыми предположениями, на которых возможно построить лишь теорию с крайне ограниченными горизонтами. Феноменологические теории экономического поведения намного более эффективны, но стремление создать всеобъемлющую теоретическую картину рыночной экономики требует еще больших научных усилий.

Наиболее убедительна именно философская часть конструкции Маркса, которая касается мира как ценности для человека. Она ориентирована на человека как субъекта, но в сущности альтернативна философии Гуссерля и современному субъективизму, храня уверенность здравого смысла в «соответствии мыслей и реальности» и соединяя ее с определенным антропоцентризмом. Все то, что говорили философы о ценности мира для человека, в научных терминах говорится сегодня об объективных процессах как носителях информации. Является ли информация свойством самих вещей и явлений окружающего мира, или же ее открывают, – находится ли информация в нас, или же ее создают усилиями воли и интеллекта? С одной стороны, эти объективные естественные и общественные процессы, будучи воспринятые нами, позволяют нам проникнуть в тайны мира и о чем-то сообщают, то есть несут информацию, которую нам остается только открыть. Точь-в-точь так же, как мы открываем «полезность вещей». С другой стороны, все эти процессы остались бы мертвыми и молчаливыми, если бы мы не накапливали в себе самих знаний и умений, если бы не научились спрашивать у природы. Создаем ли мы тем самым информацию? Нет, мы превращаем в информацию независимые от нас процессы, когда развиваем свои базовые знания и умеем ставить окружающему миру все более точные и более умные вопросы.

Что же осталось от теории Маркса сегодня? Вопрос не будет таким драматичным, если мы проведем аналогии с другими науками. Вряд ли Маркса можно сравнивать с Ньютоном или Эйнштейном, которые создали хотя и односторонние, зато предельно общие теоретические картины мира. Но то, что сделал Маркс, безусловно относится к науке, а не к идеологическому шарлатанству, и кроме того заключает в себе огромный моральный заряд. Это последнее обстоятельство имел в виду Деррида, когда писал, что Маркс стал приемлем после того, как исчезли порожденные им режимы, и он превратился в «призрак».