Читаем Кровавый век полностью

Собственно, немецкая социал-демократия еще в Годесбергской программе отказалась от курса на обобществление производства, а постепенное уменьшение доли рабочего класса и переориентацию на «средние классы», служащих, интеллигентов и самостоятельных производителей – считала своей заслугой. Однако так откровенно изменить свои социальные идентификации, как это сделали «новые лейбористы», не осмелился никто из членов Социнтерна. Американизированный вариант левой политической структуры опирается, таким образом, не только на другие социально классовые ориентации, но и на другие критерии различения социальных групп, чем это было присуще более ранним социалистическим идеологиям. Беспокойство о бедных остается неотъемлемой чертой левоцентристской программы в любом варианте, но она избавляется от черт максималистов эгалитарной идеологии. Соответственно, впервые левые (Тони Блэр, в конечном итоге, не любит такой самоидентификации) не требовали увеличения размеров государственных расходов на бедных за счет повышения налогов; наблюдатели отмечали, что подобное программное требование резко уменьшило бы число отданных Тони Блэру голосов.

Такой поворот, воодушевленный американским опытом и американской, осмотрительно говоря, неоконсервативной идеологией, вынуждает обратиться к урокам Америки последней трети прошлого века.

Протестные движения групп, которые ранее, до конца 1960-х, или не считались источником социального беспокойства, как, например, женщины или сексуальные меньшинства, или не проявляли такую острую активность, как афроамериканцы, – эти протестные движения расцветают при условиях не ухудшения, а улучшения общей экономической ситуации. Точнее говоря, реакция на ухудшение экономического положения не только сохранилась, но и стала при новых условиях более острой, поскольку общество обнаруживает все меньше терпения и терпимости, чем, скажем, в 1930-х годах.

Индустриальное общество, значительно более бедное, чем информационное индустриальное, знает более грубые деления и идентификации. Для старой Европы и старой Америки определяющей была разница между богатыми и бедными, особенно – бедными постиндустриальными рабочими, которые к тому же лишены крестьянской консервативности и получили в своем коллективизме могучее оружие. Ликвидация бедности или по крайней мере уменьшение экономической дистанции между богатыми и бедными в результате научно-технического прогресса обнаружила новые культурные основания для антагонизмов. Несовместимость социальных групп совсем не обязательно вытекает из относительной бедности одних и богатства других; новый смысл приобретает неравенство возможностей, вызванное, например, разницей в образовании и воспитании. Есть много оснований для унижения человеческого достоинства и в обществах «общего благосостояния».

Новые социально-культурные разграничения рождают и новые формы асоциальности, появляются антиструктурные объединения более или менее протестного характера. Симптомом самостоятельности молодежи несколько раньше стала чрезвычайная популярность английской группы «Битлз» (Beatls), вершина которой приходится на 1962–1970 гг. Группа «Битлз» не только была сигналом для вспышки аналогичных явлений в музыкальной масс-культуре, но и стимулировала развитие молодежных субкультур, демонстрирующих свою самостоятельность относительно культурного мира старших поколений. Подготовкой к взрыву студенческих и других молодежных движений можно считать и антиструктурные движения: сначала битников конца 1950-х гг. (beatnik – от beat удар, толчок, а также ритм, такт, размер, суффикс – nik пришел из еврейской среды; сначала говорили beat generation – достаточно вульгарная формулировка выражения «пропащее поколение»), а затем хиппи (hippies) середины 1960-х гг. (слово родилось в 1967 г.), с присущим этому сообществу культом свободы и ненасилия, свободной, социально несанкционированной любви, демонстративной бездомности и неряшливости, ориентации на цели, достигаемые «здесь и сейчас», тяги к тайнам восточной культуры и легкой наркоманией – своеобразным вариантом гедонистической аскезы молодого западного человека XX века. В свою очередь, старшие поколения не могли понять и принять антиструктурного протеста и неприятия традиционных основ общественной жизни, что усиливало политические позиции правых.