Читаем Кровавый удар полностью

Она не ответила. Она пошла по лесной тропинке. Я неохотно двинулся за ней. Пусть это корабль отца, но всего лишь корабль. То, чего я не хотел видеть, было там, под деревьями. На вершине холма была поляна. Под ногами рос мох. С одной стороны темнело что-то большое и круглое. Похоже на куст рододендрона, только на верхушке на фоне бледно-серого неба вырисовывался крест.

Мои предчувствия стали тяжелыми, как свинец. Луч от Надиного фонарика скользнул по мху, остановился на деревянной доске, вбитой прямо в землю. На ней была надпись: "Джошуа. Покойся с миром".

В глазах у меня закипели слезы жалости к нему — не к себе. Его корабль, который он любил больше, чем жену, любовницу или детей, гниет в гавани. Я тронул доску. Она была скользкая, рыхлая. Скоро она тоже начнет гнить. Конечным итогом его необычного образа мыслей было одиночество. Он теперь выбыл из игры. Но осталась моя мать, и Кристофер, и госпожа Ребейн, и я. Делай то, что должен.

Бред.

Я отошел от надгробия.

В следующий миг оно разлетелось в куски.

Только что я стоял и смотрел на гниющую доску, положившую конец моим надеждам. Теперь я лежу на спине на сыром мху, лицо саднит, как от глубокого пореза. А из леса за кладбищем несется грохот, тени деревьев пляшут при ярких синих и оранжевых вспышках.

Потом вспышки прекратились и грохот тоже. Темнота вновь затопила все вокруг. Слышалось лишь шипение ветра в деревьях и неровный молот моего сердца. Я снова в Бейруте, в секторе Газа, в Хартуме. Пулеметы. Распроклятые жуткие пулеметы.

Я оперся на руки и отполз назад. Пулеметчик ничего не видит. Надя тоже отползала назад рядом со мной.

Потом стало светло.

Это был яркий белый свет. Резкий и мертвенный, он залил кладбище, черные тени надгробий легли на посеребренный дождем мох. Прожектор. Тут нам и хана.

Но ничего подобного. Нас укрывал мшистый уступ, за который в любой миг могли залететь из темноты эти кусочки свинца и разорвать нас в клочья.

Этот уступ был могилой моего отца.

Справа что-то блеснуло. Я скосил глаза. У Нади был пистолет. Она держала его в правой руке, уперев его рукоять в левый локтевой сгиб. Я видел, как хмурился ее лоб, когда она пыталась прицелиться.

Ночь трижды взорвалась ее выстрелами. Свет погас.

— Беги, — сказала она.

Я побежал. Пулеметчик снова открыл огонь. Он стрелял вслепую. Пули свистели слишком высоко. Я споткнулся о что-то твердое. Фонарик выпал у меня из руки. Как подстреленный кролик, я кинулся к деревьям, осыпаемый прутьями и сосновыми иголками. Мы пробирались сквозь лес вниз, к плеску моря.

Когда пулеметчик снова открыл огонь, звук выстрелов был приглушен деревьями. Почему? — подумал я. Почему в меня стреляют?

— В машину! — крикнула Надя.

— Кто это? — спросил я.

— Не важно кто, — сказала она. — Беги.

Мы выскочили на берег. Возле дома виднелся свет. Оранжевый, мерцающий. Что-то горело. Я достаточно насмотрелся на мятежи, чтобы знать, что горит таким пламенем.

— Ее подожгли, — сказал я.

Бабах! — взорвался бензобак. Лес снова стал угольно-черным на фоне вспышки огня, взметнувшегося к небу и разметанного ветром. Песок едва белел у нас под ногами. Берег казался открытым и незащищенным. Порывы ветра срывали гребни волн и швыряли нам под ноги. Промочим ноги, подумал я на бегу. Промочим ноги в торфяниках. Я чувствовал, как нас поджидают эти торфяники, жаркие и удушливые, кишащие комарами. Если мы уйдем от того, кто поджег машину, нам останется только бежать в торфяники. А там мы утонем...

Мы были у причала. Надя повернула было налево, к лестнице, к дому, на берег, прочь от тупика причала. Я схватил ее за руку. Она дрожала мелкой дрожью, как загнанное животное.

— В сарай, — сказал я. Надя нашла бледный проем двери в каменной стене, скользнула внутрь. Я последовал за ней, запер дверь на палку, как на задвижку. Батарейки Надиного фонарика садились. При его оранжевом свете лодка, привязанная в луже черной воды, казалась древней, как Ноев ковчег.

— Залезай, — приказал я.

Она посмотрела на лодку. Блики от воды делали ее волосы похожими на паутину. Она колебалась.

— Быстрей!

Она спустилась по ступенькам. Я побежал к воротам сарая, выходящим в море. Тяжелые створки были закрыты на засов. Засов сковала ржавчина. Я отбил его камнем, распахнул правую створку двери. Ветер ударил в лицо. Он вырвал дверь у меня из рук, и она хлопнула о противоположную каменную стену со звуком разорвавшейся бомбы. У меня кровь застыла в жилах в ожидании града пуль. Но ничего не случилось. Согнувшись пополам, я проскользнул обратно, к фалам, к которым была привязана лодка. На гвозде висело старое ведро. Я схватил его, бросил в лодку.

Старые узлы были тугими, веревки затвердели. Кто знает, когда их развязывали в последний раз. Кто знает, когда в последний раз пользовались лодкой. Я разрезал их ножом, прыгнул с лестницы в лодку.

Вода в днище доходила мне до середины икр. Я сказал:

— Черпай.

— Что-что?

— Выливай воду из лодки.

— Чем?