Читаем Кровавый рыцарь полностью

Кода была тоже отрывистой и очень странной. Созвучия неожиданно растянулись, распустились цветочным бутоном, как будто мелодия вылетела в окно, оставив мать и дитя позади. Леоф заметил, что мягкая вторая тональность сменилась навязчивой седьмой, сефтой, но даже для нее аккомпанемент получился довольно неожиданным. Он становился все более диковинным, и тут Леоф догадался, что Мери перешла от колыбельной сначала к сновидению, а теперь – очень резко – к кошмару.

Главной темой звучали крадущиеся шаги Черной Мэри под кроватью – мелодия перешла в почти забытые средние тона, а высокие ноты обратились в пауков и запах горящих волос. Лицо девочки было бледным от сосредоточенности, белое и гладкое, какое бывает только у ребенка, не тронутого прожитыми годами, ужасом и заботами, разочарованиями и ненавистью. Но сейчас Леоф слышал не то, что отражало ее лицо, а музыку, рожденную ее душой, а душа этой малышки, без сомнения, не могла остаться не тронутой жизнью.

Не успел он это подумать, как мелодия неожиданно разбилась вдребезги, осколки ее хотели вновь соединиться, но у них ничего не получалось, словно мелодия никак не могла найти себя. Колыбельная превратилась в нечто новое, навевающее образ безумного бала-маскарада, где лица, прячущиеся под масками, оказываются страшнее самих масок, – чудовища, переодетые в людей, переодетых в чудовищ.

Затем, медленно высвободившись из-под накипи безумия, мелодия собралась в единое целое и усилилась, но в нижнем регистре, под левой рукой. Постепенно она вобрала в себя все остальные ноты, успокоила их, пока контрапункт не превратился в гимн, а тот не перешел в простые трезвучия. Мери снова перенесла Леофа в детскую, туда, где ему ничто не грозило, но голос изменился. На сей раз пела не мать, а отец. И только тогда наконец прозвучал последний аккорд.

Музыка смолкла, а по щекам Леофа текли слезы. Строго говоря, ученик, занимавшийся много лет, мог бы поразить учителя до слез таким сочинением. Но Леоф давал Мери уроки всего несколько месяцев! Однако ее дивная интуиция и чуткая душа воистину творили чудеса!

– Здесь приложили руку святые, – пробормотал он.

За время пыток он почти растерял свою веру в святых, по крайней мере перестал полагать, что им есть до него дело. Пальцы Мери, пробежавшие по клавишам, вновь перевернули его мир.

– Тебе не понравилось? – робко спросила она.

– Очень понравилось, Мери, – выдохнул Леоф, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал. – Это… Ты могла бы сыграть это снова? Точно так же?

Девочка нахмурилась.

– Наверное… Я сейчас впервые это играла. Но оно осталось у меня в голове.

– Да, я знаю, что ты имеешь в виду, – проговорил Леоф. – Со мной так бывало. Но я никогда не встречал… Можешь начать сначала?

Мери кивнула, положила руки на клавиши и снова сыграла мелодию, нота за нотой.

– Ты должна научиться записывать свою музыку, – сказал Леоф. – Хочешь?

– Да, – ответила девочка.

– Очень хорошо. Тебе придется делать это самой. Мои руки… – Он беспомощно поднял их.

– Что с ними случилось? – снова спросила Мери.

– Это сделали плохие люди, – признался он. – Но их здесь больше нет.

– Я бы хотела увидеть тех, кто это сделал, – заявила Мери. – И как они умрут.

– Не говори так, – тихо сказал Леоф. – В ненависти нет правды, Мери. Она лишь причиняет боль.

– Я не против, чтобы мне было больно, если я смогу сделать больно им, – настаивала девочка.

– Возможно, – согласился Леоф. – Зато я против. А теперь давай учиться писать. Как называется твоя песня?

Девочка неожиданно смутилась.

– Она для тебя, – проговорила она. – «Песня Леофа».

Леоф пошевелился во сне, ему показалось, будто он что-то услышал. Он сел и попытался было протереть глаза, но тут же поморщился, вспомнив, что даже такое простое действие теперь стало для него сложным и даже опасным предприятием.

И тем не менее он уже давно не чувствовал себя так хорошо. Встреча с Мери стала для него даже более целительной, чем он смел надеяться. Разумеется, он не собирался делиться этой радостью со своими тюремщиками. Если они придумали очередную пытку – показать Мери, а потом отобрать ее у него, – у них ничего не выйдет. И не важно, что узурпатор сказал Леофу и что композитор ответил, – Леоф знал, что его дни сочтены.

Пусть даже ему не суждено снова увидеть девочку, его жизнь уже изменилась к лучшему.

– Знаешь, ты ошибаешься, – раздался шепот.

Леоф уже собрался снова лечь на свою простую кровать, но замер на месте, гадая, действительно ли слышал это или ему почудилось. Голос был очень тихий и хриплый. Может быть, это лишь шаги стражника в коридоре по вине воображения превратились в упрек?

– Кто здесь? – тихо спросил Леоф.

– Ненависть стоит усилий, – продолжал голос, на этот раз разборчивее. – По правде говоря, некоторые печи можно топить только ненавистью.

Леоф не мог определить, откуда доносится голос. Не из самой комнаты и не из коридора. В таком случае откуда?

Он поднялся, неловко зажег свечу и принялся изучать стены своей темницы.

– Кто говорит со мной? – спросил он.

– Ненависть, – услышал он в ответ. – Ло Хусуро. Думаю, я стал вечным.

– Где вы?