Жасмин еще раз чмокнула меня и пошла прочь – покачивая бедрами, обтянутыми красной тканью. Белокурые волосы коротко подстрижены, голова высоко поднята – истинная домоправительница, женщина с будущим.

Я пошел за Стирлингом.

Мы забрались в низкую машину. Я с удовольствием вдохнул восхитительный аромат кожи. Стирлинг натянул бежевые перчатки, и мы выехали на подъездную аллею. Гравий заскрипел под колесами.

– Да, это – настоящая спортивная машина! – констатировал я.

Стирлинг щелкнул зажигалкой, прикурил сигарету и газанул.

– Да, настоящая! – крикнул он, стараясь перекричать встречный ветер, и сразу помолодел лет на двадцать. – Захочешь потушить сигарету – асфальт у тебя под рукой. Эта машина – просто чудо.

И мы помчались вперед через болотистые предместья Нового Орлеана.

До самого Мэйфейровского медицинского центра, куда мы прибыли за три часа до рассвета, Стирлинг ни разу не сбросил скорость и не изменил свою безрассудную манеру вождения.

Я долго шел по коридорам. Буквально все вызывало у меня восхищение: фрески на стенах, стойки для персонала, скамьи для родственников пациентов, великолепно обставленные комнаты ожидания, украшенные живописными полотнами.

А потом я оказался в вестибюлях лабораторий и начал плутать в лабиринте служебных помещений. Люди в белой униформе, проходя мимо меня, кивали головой, видимо полагая, что я знаю, куда иду, прижав статуэтку святого Хуана Диего к груди.

Мэйфейровский центр – громадный, невообразимых размеров памятник одной семье и одной женщине. С этим местом связаны жизни тысяч и тысяч людей. Огромный сад, в котором с любовью выращивали бесконечное количество саженцев, пока он не превратился в великолепную чащу.

Оберона я обнаружил в состоянии абсолютного покоя.

В белом хирургическом костюме он стоял у окна и смотрел на переброшенные через реку арки мостов, на мерцающие огни высотных зданий в центре города. Едва я вошел в комнату, он обернулся.

– Святой Хуан Диего, – сказал я и поставил статуэтку на прикроватный столик.

– О, спасибо, – совершенно искренне поблагодарил он, – теперь я смогу заснуть.

– Тебе плохо? – спросил я.

– Нет, – спокойно ответил Оберон, – просто меня многое удивляет. Когда меня заперли на острове, я думал, что красота – это вечно изменяющаяся поверхность моря. Я вынужден был так думать. Но мир… О, мир полон чудес. Я очень счастлив. И не тревожусь за Миравиль, за мою глупую, нежную Миравиль! Я в безопасности. Миравиль тоже. И я свободен.

Глава 28

В помещении поддерживали постоянную температуру. Даже мне было холодно. У Роуан посинели губы, но она – в белом халате с бейджиком на кармане и в белых брюках – не торопила нас и безропотно ждала возле дверей, когда закончится церемония прощания. На ногах у нее были простые черные туфли. Волосы зачесаны назад. Роуан не смотрела на меня. К счастью.

Стены в помещении были белыми. Кафельный пол – тоже. Все оборудование – мониторы, провода, трубки, колбы – сдвинули к стене или расставили по углам. Белые металлические жалюзи не пропускали в комнату разноцветное мерцание ночи.

Миравиль в хлопчатобумажной ночной сорочке розового цвета тихо плакала. Оберон в белой шелковой пижаме и халате просто наблюдал за происходящим.

Измученная до предела Мона хранила молчание. Странница в костюме «сафари». Левой рукой она поддерживала Миравиль, а в правой сжимала большой, произвольно подобранный букет. Глаза ее были сухими.

Квинн остался стоять со мной возле дверей. В руках у него был букет, который его попросила принести Мона.

Комнату заполнял чудесный аромат. Тут были и маргаритки, и циннии, и лилии, и розы, и гладиолусы, и еще множество неизвестных мне цветов.

Тела лежали на отдельных каталках. Конечности, казалось, оставались эластичными, лица немного вытянулись. Ярко-рыжие волосы Морриган были расчесаны так, как будто она лежала на воде. Вернет ли это Мону к образу Офелии? У Эша были невероятно длинные ресницы и пальцы. Должно быть, в нем было семь футов роста. Черные густые волосы доходили до плеч, виски поседели. Великолепно очерченный рот. Морриган была очень похожа на Мону.

Они лежали на чистых простынях, с подушками под головами. Этой парой можно было залюбоваться.

Обоих переодели в простые белые хлопчатобумажные рубашки с открытым воротом и в белые штаны. Эти костюмы очень напоминали одежды, в которых мы (казалось, это было тысячу лет назад) нашли их на острове.

Ступни Талтосов выглядели особенно безжизненными. Я не мог понять почему. Может быть, потому что они были совершенно бесцветными и даже несколько бесформенными.

Мне хотелось заглянуть в глаза Эша. Интересно, возможно ли поднять одно веко и увидеть его глаз. Но я не хотел ни говорить, ни просить кого-то о чем-либо.

Миравиль наконец сдвинулась с места и провела рукой по лицу Эша. Потом она наклонилась и поцеловала его в губы. Когда Миравиль обнаружила, что губы Эша мягкие, она закрыла глаза и надолго страстно прильнула к нему. Левую руку она протянула к Моне, и та передала ей половину букета.