Читаем Кровавый Дозор полностью

— Это не в счет, — пренебрежительно отмахнулся Саушкин. — Это обычное состязание за первенство, не более, и я очень сожалею, что мне пришлось умертвить своих сородичей, они бы нам сейчас очень пригодились. В отличие от людей, у нас все по другому — мы поддерживаем и помогаем друг другу, делимся пищей, стараемся быть рядом в трудную минуту, потому что иначе нам не выжить. Мы были бы счастливы жить своими большими семьями, создавать свои кланы, но оказалось, что ради выживания нам жизненно необходимо существовать поодиночке и жить в тесном соседстве с вами. До того тесном, что без нас многие ваши знаменитости просто не стали бы тем, кем стали и умерли в неизвестности. Даже ты, наверняка, знаешь о наших основных увлечениях?

— Да, конечно — джаз и футбол. Если не считать вашего настоящего увлечения — сосать у всех кровь, — язвительно добавил я.

— А ты не задавался простым таким вопросом — почему? Почему именно музыка и спорт, и более того, конкретно джаз и футбол? — Саушкин хладнокровно не обратил внимания на мой укол в свой адрес.

— Нет. — вынужден был признаться я.

— А ведь все очень просто. — Костя снисходительно усмехнулся. — Все мы в силу своего строения имеем уникальный музыкальный слух, несравнимый со слухом даже тех людей, у кого он считается абсолютным. Мы способны различать мельчайшие нюансы каждой музыкальной фразы, мы идеальные слушатели и почитатели человеческих талантов, но ни один вампир никогда не способен был написать ничего своего. Нам для этого не хватает ни ваших эмоций, ни ваших переживаний о бренности бытия. — Саушкин демонстративно налил еще пива и потихоньку, маленькими глотками, показушно смакуя, выпил до дна. — Нет, нет — он увидел мой взгляд. — Я уже говорил тебе, что не чувствую вкуса этого пойла, просто я научился подражать вашим, человеческим эмоциям, ведь мне часто приходится принимать участие в каких-то светских вечеринках.

— Но продолжим о музыке и спорте. На протяжении веков рядом со многими гениальными музыкантами были и мы, вампиры. Изредка это были жены, чаще — просто очень близкие друзья. Ты вряд ли найдешь их имена в анналах истории — мы старались быть близкими, но незаметными, зато мы всегда были первыми слушателями и первыми критиками всех их произведений. Мы наслаждались Бахом, Гайдном, Моцартом, Паганини, мы были среди тех, кому Джузеппе Верди и Жорж Бизе демонстрировали свои новые оперы и, кстати, многих из них мы поддерживали финансово, пока они не становились знаменитыми и богатыми. Но с появлением джаза мы поняли, что в музыке началась новая эпоха, эпоха джаза. Свинг, вокальная экспрессия, импровизация, опора на риффы, использование ладов с блюзовыми нотами — не только мы, весь мир был очарован новой музыкой! — Саушкин снова начал возбуждаться, он явно был в восторге от джаза и даже не пытался этого скрывать. — В начале ХХ века у нас была достаточно большая община в Новом Орлеане, и таким образом мы оказались в самом центре его зарождения. Именно мы финансировали первую запись легендарного «Original Dixieland Jazz Band» в далеком 1917 году, после чего джаз начал свое победоносное шествие по всему земному шару. Заметь — в этом же году Светлые провели социальный эксперимент над всей Россией, на долгие годы превратив огромную страну в развалины. Тебе не кажется странным, что какие-то презренные вампиры сделали для будущего намного больше хорошего, чем вы, Светлые? — Он победоносно взглянул на меня. Возразить мне было нечего.

— Мы полностью переключились на джаз, именно благодаря нам засияли имена Флетчера Хендерсона, Каунта Бэйси, Бенни Гудмена, Глена Миллера, Дюка Эллингтона, все новые направления, которые появились позже — рок, поп, рэп, это всего лишь далекие отголоски все того же джаза, его жалкие пародии! Даже сейчас мы стараемся посещать все более-менее значимые джазовые фестивали и иногда нас там бывает больше, чем вас, людишек. — Саушкин презрительно кивнул в мою сторону. — Но мы, как правило, всегда стараемся держаться порознь.

— Зато именно мы, людишки, как ты о нас отзываешься, создавали эту музыку, а вы как были, так и остались до сих пор попутчиками и охранниками, мальчиками на побегушках у великих музыкантов, — бросил я.

— Тебе больше не удастся разозлить меня, ты слишком мелок для этого и из-за своего скудоумия не способен осознать своего истинного места. Я прощаю тебя за эту грубость, сегодня тебе будет позволено все, но сам себе задай вопрос — надолго ли? — от его слов веяло такой уверенностью в своих силах и таким спокойствием, что я решил на всякий случай прикусить язык.