Читаем Кровавые лепестки полностью

Мунира был настолько ошарашен, что лишился дара речи. Он был рад лишь тому, что не открылся преподобному отцу. Они встали, подошли к двери, и тут Карега, не сдержавшись, процитировал текст из Библии, который помнил наизусть:

Но Иисус сказал им: не нужно им идти; вы дайте им есть… и, взяв пять хлебов и две рыбы, воззрел на небо, благословив и преломив, дал хлебы ученикам, а ученики — народу.

И ели все и насытились…

— Вот именно, сын мой, — торжественно сказал священник, — то были хлебы и рыбы Иисусовы!

Злые, с пустыми руками, вернулись они к воротам, где их поджидали остальные. Они не знали, как рассказать о том, что с ними произошло, но выражение их лиц, их молчание все объяснило людям. Абдулла сказал:

— Попробуем в следующем доме. Только бы не попасть к европейцу или священнику.

Ванджа расспросила о случившемся Карегу. Он вдруг расхохотался.

— Ты помнишь гимн, который мы пели, отправляясь в дорогу: «Умирают от голода и жажды лишь те, кто не желает есть хлеб Иисусов?» Знаешь, этот преподобный ублюдок мог предложить нам только духовную пищу — хлебы и рыбы Иисусовы!

* * *

Они прошли мимо нескольких домов, не зная, в который войти. На большинстве особняков висели таблички с азиатскими и европейскими именами, потому что это был самый фешенебельный район в пригороде столицы.

У Ванджи он вызвал неприятные воспоминания о ее пребывании в городе, она не хотела заходить ни в один из домов. Вдруг Мунира остановился. У него екнуло сердце. Он еще раз перечитал фамилию на табличке и подозвал Карегу.

— Рэймонд Чуи, — прочел Карега и посмотрел на Муниру. — Я не пойду с тобой, — сказал Карега. — Я останусь со всеми и подожду.

— Ладно, ладно, — радостно проговорил Мунира. — Ты знаешь, он мой однокашник, замечательный спортсмен… Ну что ж, мой друг, нам с тобой, знаешь ли, надо о многом поговорить… Мы оба были исключены из Сирианы… товарищи по бунту, так сказать.

Он пошел к дому. У входа стояло несколько машин. В окнах мелькали женщины в вечерних платьях с бокалами в руках, оживленно что-то говорившие. Потом люди в доме запели. Начали женские голоса:

Тут вступили мужчины и запели скабрезные песенки, которые обычно поют при посвящении мальчиков.

И они разразились хохотом и захлопали в ладоши. В комнате можно было разглядеть нескольких африканцев и европейцев. Это была поистине «передовая» смешанная вечеринка, и Мунира почувствовал, что боится войти. Он стоял у двери, снедаемый нерешимостью, так как заметил вдруг, что от него разит потом, что волосы его растрепаны, а одежда покрыта грязью. Он представил себе вечеринку, на которую собрались высшие представители разных национальных групп; но ведь всего шесть месяцев назад простых людей, рабочих, заставили принести присягу, что они будут защищать… Что же именно? Этих поющих?

Дверь вдруг отворилась, и Мунира оказался в потоке яркого света лицом к лицу с женщиной; она была в пышном парике «афро», с ярко накрашенными губами, вся в ожерельях и браслетах. Больше он ничего не успел разглядеть. Ибо женщина сперва обомлела, а потом обрела голос и, дико завизжав, тут же рухнула в обморок. На мгновенье он прирос к земле. Он услышал топот и звон разбитого стекла. Чуи и его друзья услышали крик женщины и бегут к ней на помощь, подумал он, его же они убьют прежде, чем он сумеет что-нибудь объяснить. Мужество совсем его покинуло. Он нырнул в тень и побежал со всех ног. Перепрыгнул через забор — откуда только силы взялись! Он вернулся к своим и велел им быстрей уходить. Услышав сзади выстрелы, те без всяких объяснений поняли, что Мунира попал в беду.