Читаем Кровавые лепестки полностью

А Карега размышлял о другой горе и о другой равнине. Перед его глазами возникли болота в Мангуо, и радость этих воспоминаний смешивалась с горечью. Победа и поражение, успех и провал… как сплелось все это. Он старался не думать о Муками, которая так властно вошла в его жизнь, и все же должен был признаться себе, что мысли о ней полностью им владеют, владеют всем его существом даже теперь, после ее гибели. Он погрузился в книги — в литературу, историю, философию, он отчаянно пытался отыскать решение загадки на этом перекрестке, где слились ирония истории, видимость и сущность ожидания и реальность. Он отдавал себя целиком то одному делу, то другому, то одной работе, то другой, стремясь возродить в себе нечто, чего он не в силах был определить, — невинность? Надежду? Временами его всего заполняла тоска по Муками, и он боготворил ее память, он с радостью воскрешал в своих мыслях эту зарю невинности и надежды, пока отчаяние вновь не овладевало им, как это было уже однажды, когда он стоял на вершине горы, глядя на болота Мангуо, точно с ужасом видел перед собой, как гибнет надежда и невинность. Однажды в Сириане, когда его охватило подобное настроение, он принялся писать, но ему удалось передать не горечь, которую он ощущал, а неприкаянность и нервозность, глубокий пессимизм при мысли о самоубийстве Муками.

Это было перед самым исключением из Сирианы; горький, тяжкий выбор, думал он потом, думал и теперь, все еще глядя на залитую лунным светом одинокую гору, думал о том, что было лишь предчувствием в ту минуту, когда он это писал. В школу прибыл Чуи. Остальное стало историей.

— Скажи, Карега, ты всегда думаешь только о прошлом? — спросила Ванджа.

Ее вопрос его удивил: уж не читает ли она его мысли? Ванджа чем-то сильно напоминала ему Муками. Он с трудом ответил:

— Чтобы понять настоящее… надо знать прошлое. Чтобы знать, где ты, нужно понять, откуда ты, не так ли?

— Зачем? Я вот как думаю: засуха, голод и жажда нависли над Илморогом. И какой нам толк знать историю Ндеми? Я тону — какой же толк смотреть на крутой берег, с которого я упала в воду?

— Но ведь Ндеми и те люди работали, отказывались идти ко дну; разве это не вселяет в нас надежду, гордость?

— Нет, я предпочла бы, чтобы мне бросили веревку. Что-нибудь такое, за что можно ухватиться… — Она замолчала. Затем сказала уже совсем другим голосом: — Иной раз в прошлом нет ничего великого. Иной раз хочется спрятать прошлое даже от себя самой.

Карега понял, что она имеет в виду отнюдь не абстрактное прошлое.

— О чем ты говоришь?

Она ответила не сразу. Шагнула было дальше в темноту, но вдруг остановилась и прильнула к нему. Он ощутил ее тепло. Невольно все чувства его обострились. Она всхлипнула, и Карега понял, что она плачет.

— Что с тобой? — спросил он изумленно.

— Не знаю… не знаю… пожалуйста, не обращай внимания, — сказала Ванджа, безуспешно пытаясь улыбнуться сквозь слезы. — В моем прошлом много зла. Теперь, когда я оглядываюсь назад, я вижу лишь растраченные попусту годы.

— Тебе… тебе было трудно, значит? — спросил он и тотчас же почувствовал всю ненужность этого вопроса. Что он о ней знает? Что можно знать о женщине, которая беспрестанно перевоплощается прямо у вас на глазах? Когда он впервые увидел ее в ее хижине, она была владычицей мужчин, сидевших вокруг. Она была так уверена в каждом своем движении, в каждом взгляде. Раз или два пыталась она тогда, уклонившись от взглядов Абдуллы и Муниры, встретиться с ним глазами, но он инстинктивно избегал ее блестящих глаз. Когда они увиделись в следующий раз, в Лимуру, он совсем запутался, пытаясь сбежать от самого себя, и она бросила ему спасательную веревку. Тогда голос ее, шедший откуда-то из глубины, выражал неподдельную нежность, участие, в нем были жалость, и сочувствие, и понимание. Вот уже несколько недель он наблюдает, как она расстается с прежними привычками, с рассчитанной невозмутимостью, с заученным оживлением, как медленно рождается простая, подлинная красота. И вот она плачет! Но даже сейчас, несмотря на вихрь этих мыслей, он заметил, что она колеблется, точно не знает, что ему отвечать и как.

Так какая же из этих, таких разных женщин, подлинная Ванджа?