— Несомненно, господин Мунира. Но бог избирает своим орудием человека — вас, меня, кого-то еще. Послушайте, господин Мунира. В Илмороге вы весьма уважаемый человек. Вы живете здесь дольше других. Двенадцать лет, мне говорили. Вам хорошо знакомы большинство жителей города. Поверьте, мы вовсе не хотим с кем-то поступить несправедливо. Мы желаем служить справедливости и правде. Возможно, это лишь человеческое представление о справедливости, но на сегодняшний день другого у нас нет. Может быть, потом, когда все обстоятельства раскроются перед нами целиком, когда мы уже не будем видеть их словно через матовое стекло… но сейчас, господин Мунира, нам нужно постараться сделать все, что в наших силах. Полицейский, как и учитель, как и священник, — всего лишь слуга общества, хотя я назвал бы его иначе: он жертва общества. Нам никогда не говорят спасибо за то, что мы обеспечиваем безопасность жизни и имущества граждан. Впрочем, такова наша судьба, наша работа; нам, в конце концов, за это платят. Но мы не можем оправдать возложенную на нас громадную ответственность — а ведь это страшная ответственность, господин Мунира, — без помощи общественности, нашего истинного властелина. Вот почему, господин Мунира, мы предоставим в ваше распоряжение карандаш и бумагу, комнату для ночлега — вы понимаете, мы, конечно, не можем отпустить вас отсюда, пока вы не сообщите полностью все, что вам известно, такова уж процедура, господин Мунира, поймите, все это нисколько не затрагивает вас лично, — и, уж конечно, предоставим вам еду. Вы можете облечь свое заявление в любую удобную для вас форму; меня лично крайне интересует история Илморога, да и вашей школы тоже — если у вас, разумеется, хватит терпения и писательского азарта; однако помните: мы ждем от вас простого и ясного изложения всего, что вам известно о поведении, мыслях и особенно о действиях Абдуллы, Ванджи и Кареги в ночь… нет, даже за всю неделю, предшествовавшую убийству — хотя, конечно, это может быть и не убийство — Кимерии, Чуи и Мзиго.

2

Как рассказать об убийстве в Новом Городе? Убийстве духа. С чего начать? Как воссоздать прошлое, чтобы всем стало ясно: убийство это — исполнение закона божьего? Проявление божественного промысла, воплощение воли Его. Как добиться, чтобы и слепой увидел то, чего сейчас не видит мудрец?

Либо то, либо то… что я сделал, что мог бы сделать… мы всегда перебираем это в уме, когда анализируем свершившееся, то, чего уже не изменить. Успокойся, душа. Но как могу я, смертный, унять трепет сердца моего, я, которому довелось быть свидетелем того, как рос Илморог от первых дней посева, отмеченного дождями и засухами, до нынешнего цветения кровавыми лепестками? Я, который знал Абдуллу, Ньякинью, Ванджу, Карегу? Разве я не перелистывал книгу сердца каждого из них? Во время наших разговоров, когда мы мечтали о будущем или вспоминали прошлое, и даже в тот вечер, когда она заставила меня пообещать, что я обязательно приду на следующий день, чтобы отпраздновать радостное событие, я всегда ощущал острые как бритва грани произносимых нами слов. Насилие в мыслях, во взоре, в воспоминаниях. Теперь я понял. В полумраке камеры рощи, горы и долины приобретают более четкие очертания. Отыди, сатана. Запоздалое прозрение. Было время, когда мне казалось, что я их спасаю, и ее мог бы спасти, и Абдуллу. Потом я внезапно увидел Карегу, ступающего по тропе, по которой я сам двигался с таким восторгом, и меня поразило, что я не в силах удержать его, хотя и хочу. Всю неделю мне казалось, что Ванджа потешается над нашими попытками освободиться от власти ее мечтаний и грез; ибо теперь я знал, и бог тому свидетель, что она стремилась только к власти, к власти над душами мужчин, молодых, отчаявшихся, потерянных, чтобы отомстить за зло, которое ей причинили в прошлом.

А Карега даже после всех своих скитаний остался ребенком. Я не хочу этим его принизить, хоть как-то умалить его достоинства: искренность, пылкость, неподдельную веру во всесилие героизма и честности. Он протянул руку навстречу этой неуловимой красоте — еще нераскрытой правде прочных человеческих отношений. И в самом деле, во всем, даже в его появлении в Илмороге, он, казалось, пытался найти утраченную чистоту, веру и надежду. Помню, как однажды, еще до того, как мы разошлись в разные стороны, я прочитал у него в тетради: