— Очень, очень странно. Разве не удивительно, что Чуи погиб именно в такой момент?..

— Что в этом странного? — не слишком вникая в суть, спросил Абдулла, но ответ Иосифа насторожил его.

— Потому что учащиеся как раз готовились нанести ему удар.

— Удар? Вам-то чем он насолил?

— Чуи фактически управлял Сирианой, хотя вечно торчал в гольф-клубе, или же в конторах различных компаний, где занимал директорские посты, или на своих пшеничных фермах в Рифт-Вэлли. Технический персонал — рабочие и батраки с пришкольного хозяйства — собирался поддержать наше выступление. Кое-кто из учителей тоже нам сочувствовал. У них достаточно оснований для недовольства: нищенское жалованье, скверные условия труда, наплевательское отношение Чуи… Мы намеревались потребовать, чтобы управление делами школы передали комитету учащихся, рабочих и служащих. Мы не хотим дальше мириться с гнусной системой старост… Кроме того, школьная программа устарела, преподаваемые дисциплины не имеют никакой связи с делом освобождения нашего народа…

Абдулле быстро наскучили жалобы Иосифа на порядки в Сириане, он снова погрузился в размышления о неожиданных поворотах судьбы. Его детство прошло в Киньогори; старики и старухи — кое-кого он до сих пор помнил по имени — собирались у костра и рассказывали всякую всячину до глубокой ночи. Нганга Ва Риунге, Джоханна Кирака, Нафтали Мигуки, Зипора Ндири — истинные патриоты Кении. Засиживались далеко за полночь, припоминали всю историю Лимуру; проклинали изменников, которые, подобно Луке, продались белым; восхваляли тех, кто стоял насмерть, не уступая ни пяди родной земли. Вполголоса говорили о том, что настанет день, когда земля будет возвращена ее детям, уроженцам Лимуру. Сравнивали политические партии и под конец затягивали песни надежды и борьбы. Абдулла слушал как зачарованный. Песни волновали его, внушая предчувствие грядущих славных подвигов. Ндингури — в который раз Абдулла поражался тому, что сам он чудом спасся от смерти, а вот друг погиб; припомнил Абдулла свой побег в лес, арест и концлагерь, возвращение домой, обернувшееся для него и утратой, и приобретением. Внезапно Абдуллу потянуло рассказать Иосифу всю правду о своем прошлом. Его захлестнуло чувство вины: бывало, он поругивал Иосифа, вымещая на мальце свои неудачи, а тот все сносил, потому что принимал Абдуллу за своего пропавшего и нашедшегося брата. Странно, отчего это Иосиф никогда не спрашивал об «их» родителях и лишь однажды, когда заболел во время похода в столицу, в горячечном бреду твердил что-то о своем детстве. А может, он давно уже знает правду? Скорее всего, так оно и есть…

— Иосиф, — Абдулла прервал рассказ юноши о готовившейся в Сириане забастовке, — я плохо с тобою обращался, прости меня.

— Да что ты! За что прощать? — отозвался Иосиф, опешив от внезапной перемены в тоне Абдуллы. — Я благодарен тебе за все, что ты для меня сделал. И Мунире, и Вандже, и Кареге. Вот вырасту, окончу школу, потом университет и постараюсь стать таким, как ты, чтобы по праву гордиться пусть хоть малой пользой, которую принесу своему народу. Ты сражался за политическую независимость страны, а мне бы хотелось внести вклад в подлинное освобождение людей. Я прочел много книг о «мау-мау». Надеюсь, наступит день, когда Карунаини, где родился Кимати, и Отайя, родина Д. М., станут национальными святынями. Мы откроем театр и назовем его именем Кимати — в память о любительской труппе «Гичаму», которую он организовал, учительствуя в Тету… Я знаю из книг об исторических победах рабочих и крестьян в других странах, о народных революциях в Китае, на Кубе, во Вьетнаме, Камбодже, Лаосе, Анголе, Гвинее, Мозамбике… Я читал труды Ленина…

«Иосиф рассуждает точь-в-точь как Карега», — подумал Абдулла, но промолчал. История — точно танец на огромной сцене господа. Каждый из нас проводит до конца ту партию, что ему отведена, и уходит со сцены, уступая место новым танцорам. Они моложе, талантливее, у них больше выдумки и мастерства, они выполняют сложнейшие пируэты, но и их в свою очередь сносит огромная волна, освобождая сцену для следующего поколения, и танец продолжается, достигая такого совершенства, такой изощренности, о которых раньше не приходилось и мечтать. Пусть так все и идет. Его время позади, остаток жизни он обречен коротать жалким разносчиком фруктов, едва сводящим концы с концами. Но у него есть основания для гордости — он спас жизнь человеку, в то время как шел отнимать ее у других. Лишь бы Ванджа была жива и счастлива и хоть изредка думала о нем…

4