Читаем Кровавые лепестки полностью

Вот отчего в ту роковую субботу он проснулся в превосходном настроении, в воздухе разливалась звонкая радость бытия. В этом состоянии он пребывал целую неделю, не пил ни капли. Ванджа вернула его к жизни, незачем теперь топить свою горечь в тенгете. В довершение всего на тот вечер она назначила ему свидание у себя. Правда, не в хижине, а в доме терпимости, но Абдулле было все равно. Со временем она наверняка бросит свое постыдное занятие — ведь она и без того богата, может позволить себе даже сжечь свое заведение и построить на его месте каменный дом. Абдулла посвистывал и напевал от избытка чувств. А он еще высмеивал Муниру за разговоры о новой жизни! Теперь и он постиг, что это такое. Женщина воплощала для него поистине новый мир — долины, реки, ручьи, холмы, горные кряжи, крутые подъемы и пологие спуски и — самое главное — движение тайных пружин жизни. Мужчины склонны к хвастовству, но кто из них посмел бы утверждать, что побывал в каждом уголке этого мира, пил из каждого ручья? Пусть другие боятся расстаться со своими привычными мирками: плоскими и серыми, без острых граней и резких изгибов, до мелочей известными, не сулящими сюрпризов. Для Абдуллы же весь мир был теперь в женщине. Он побрился, долго копался в своем тряпье, отыскивая что поцелее да почище. До вечера еще далеко — он не знал куда себя деть, не мог усидеть на месте. В полдень отправился шататься по улицам, завернул в «Бар и ресторан Илморога», опустил монетку в музыкальный автомат. Вышел на балкон и увидел внизу «мерседес» Кимерии, за баранкой дремал шофер. Рядом стояли машины Мзиго и Чуи. Управляющие съехались в Илморог на совет, чтобы принять решение относительно требований, выдвинутых профсоюзом рабочих «Тенгеты». Подобно солнечному удару, его пронзила мысль; если облечь ее в слова, получилось бы примерно следующее: Кимерия наверняка нагрянет вечером к Вандже!

Абдулле сделалось дурно, голова пошла кругом, перед глазами опять замаячил мир хаоса и несправедливости. Абдулла уцепился за перила, чтобы устоять на ногах. В течение нескольких секунд, сменяя друг друга, перед его мысленным взором мелькали образы. Вот он уже не мужчина, а пес, дышит часто, нос влажный, с высунутого языка капает слюна. Он тявкает и визжит в ответ на хозяйский оклик. А вот он уже Мобуту в объятиях у Никсона, так и сияет от собственного величия — примчался за океан просить о помощи. Никсон незаметно делает знаки американским бизнесменам и парашютистам: торопитесь, мол, ограбить Заир — там и нефть, и золото, и медь, и уран… А то Абдулла уже не Мобуту, а Иди Амин. Свергнув Мильтона Оботе, он принимает поздравления английской королевы… Затем Абдулла превращается в ослика: ийо-ийо-ийо, он готов тащить любую тележку, пусть только хозяин прикажет. Абдулла многолик, он кто угодно, кроме себя самого. От этих видений он ощутил слабость, словно утратил последние крохи мужского достоинства. Впиваясь пальцами в перила, он отчаянно сопротивлялся, стараясь обуздать стремительную вереницу образов, подчинить их своей воле, но они обступали его, нависая над головой, огромные, устрашающие.

— Что с тобой, Абдулла? — спросила проходившая мимо официантка.

Он не смог ответить, но постепенно силы возвращались, затекшая нога ожила; действие солнечного удара, поразившего мозг, прекратилось. Он заковылял вниз по лестнице и мимо застывших в ожидании машин поплелся к своему привычному месту у обочины. Сев на ящик, он достал пришедшее в прошлую пятницу письмо от Иосифа и перечитал его, потом сложил и убрал в карман. Одинокая слеза покатилась по щеке, он нетерпеливо смахнул ее. Плеснув холодной воды из кружки в ладонь, ополоснул лицо. Внезапно все внутри прояснилось, успокоилось. Туман, окутывавший его шестнадцать лет, развеялся. Он забыл о ревности, не испытывал ничего, кроме подспудной уверенности, что сегодня, в субботу вечером, Кимерия умрет. Лишь тогда Абдулла вернет себе право называться мужчиной.

Он понятия не имел, как это произойдет. Знал только, что ночью убьет Кимерию, иначе никогда не сможет взглянуть в глаза Вандже, Кареге, Мунире, Иосифу, не избавится от презрения к самому себе. Не завтра… не послезавтра… сегодня же! Никаких колебаний не было, все предельно ясно, просто и логично. Ни страха, ни злобы. Исчезло и былое негодование, когда он лишь сетовал на падение нравов, но предпочитал бездействовать. Кто знает, руководствовался ли он стремлением к справедливости, жаждой правосудия, а может быть, ревностью или мщением? Так или иначе он принял решение: время, день и место выбирал не он, но в остальном у него полная свобода действий. Он пока не обдумывал деталей, не подобрал оружия, знал только, что с нескольких ярдов сумеет метнуть нож в самое сердце врага. Он многих хищников уложил таким образом — как четвероногих, так и двуногих — и прославился своим искусством. Или же спалить этот вертеп, огнем очищения искоренить скверну? Все годится, все ему по силам. Неважно, как именно, но он это сделает.