— Да. — Она долго смотрела в пол, прикусив губу. — Он умер, — наконец сказала она. — Но много позже я открыла в себе эту потребность иметь ребенка. Правда, еще в школе, девчонкой, я всегда с замиранием сердца глядела на детей, мне хотелось их ласкать, играть с ними. Потом эта жажда стала нестерпимой. Вот почему я приехала. Увидеть бабушку. Увидеть места, откуда родом мой отец, а заодно спросить совета. Она повела меня к Мвати…

— Но, говорят, он не пускает к себе в дом молодых людей.

— Верно. Меня заставили ждать во дворе. Двор большой, окружен живой изгородью из жгучей крапивы и колючего кустарника. Когда меня впустили в дом, я только слышала его голос. Он задал мне несколько вопросов. Не хочу рассказывать подробно. Он посоветовал мне зачать в ночь новолуния, в поле. Я не выполнила его инструкций. Я не очень-то верю в луну. Остальное тебе известно. Такой была моя жизнь. Мое несчастье. Я с этим смирилась.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросил он, ощутив острую боль: она просто использовала его дли знахарского эксперимента.

— Я хочу, чтобы ты понял, что значит для меня Илморог, что значит для меня Карега. Пожалуйста, не обижайся если я скажу, что почти со всеми мужчинами я преследовала какую-то цель. Я умею ценить дружеские отношения. Но сначала я хотела только одного — забыть о своих прошлых связях. О своих шрамах. Потом появилась надежда… временами я водила дружбу только с женатыми мужчинами, у которых были дети. Поверь, мне было одиноко. С тобой я тоже на что-то надеялась, но ничего не вышло. С ним все иначе. Он мне нужен. Он мне действительно нужен. Именно он, он сам. Впервые я почувствовала, что и я нужна… как человек… не для унижения, растления, втаптывания в грязь… понимаешь? Это дается немногим… У меня снова появилась надежда почувствовать себя женщиной, человеком, человеком безо всяких там «но», и не стыдиться этого. Ко мне словно вернулись мои девичьи годы, я чувствую, что я вся преображаюсь…

Она замолчала и посмотрела на него. В ее глазах метались огоньки. Он испытывал теперь еще большую неловкость от этого откровенного, безумного взгляда: в нем таился вызов. В ее глазах была какая-то пугающая красота… красота львицы.

— Я рассказываю тебе все это, Мунира, потому что знаю, кто виноват в отстранении Кареги. В его увольнении из школы. Это ты.

Он порывался что-то сказать, возразить, свалить вину на Мзиго, но она продолжала, повысив голос:

— Я требую, чтобы он вернулся в школу. Я хочу, чтобы он вернулся, мы все хотим, чтобы он по-прежнему был учителем наших детей. Делай что хочешь, но он не должен уезжать из Илморога. Иначе… Мунира… я женщина решительная… кому-то рано или поздно придется за это расплачиваться. Я хочу, чтобы ты понял: нужно, чтобы он остался здесь… мне безразлично, каким образом… но если он уедет, то либо ты, либо Мзиго, или же вы оба…

Она встала и стремительно вышла из комнаты, словно боялась, что слова застрянут у нее в горле или что она не сумеет совладать с дрожью в коленях. Слова угрожающе повисли в воздухе, и Годфри Мунира еще долго не мог забыть силу ее голоса, красоту ее тела, ее откровенность, блеск гневных глаз. Все это в одно мгновение окончательно и бесповоротно привязало его к ней. «Я погиб… мы все погибли… но она… она должна быть моей… эти глаза львицы…»

Он знал, что она его покорила. Но он знал и то, что не в силах уже помешать увольнению Кареги. Что сделано, то сделано… сделано ради тебя, моя ночная львица, бормотал он про себя.

2

«Господи, сделай так, чтобы он не уезжал», — повторяла про себя Ванджа, глядя на далекие горы Донио, поднимающиеся за равниной. Облака над горами образовывали причудливый рисунок: пещеры, похожие на разверстые пасти, извергающие дым и огонь. Пасти постепенно уменьшались, и вскоре пещеры бесследно исчезли, превратившись в воздушные мотки темно-голубой шерсти. Она следила за медленным расползанием шерсти, пытаясь уловить место, которого коснулась божественная десница. Это отвлекало ее от того, что не давало покоя, будоражило. Но мысль настойчиво возвращалась: если он уедет из Илморога… если он уедет… она тоже уедет. Ванджа вздрогнула: ее пугала мысль о том, что ждет ее, о столкновении с миром, лежащим за пределами этой сельской обители. Она оставила прошлое далеко позади, так пусть оно там и пребудет, за стенами Илморога. Но что она будет делать здесь без него, как жить? Последовать за ним?.. И снова содрогнулась при мысли о мире за порогом ее убежища… Мои раны… без тебя они заноют.

— Иди работать ко мне в лавку, — предложил Кареге Абдулла, — мы будем равноправными партнерами. — Он сам понимал нелепость своей идеи: может ли жалкая лавчонка вместить их всех? Но ничего другого предложить он не мог.

Ванджа посмотрела на Абдуллу. Нечто подобное он предлагал ей пять лет назад. В наступившей тишине слова Абдуллы прозвучали так торжественно, что она едва не рассмеялась. Но как бы странно и неожиданно ни выглядело его предложение, за ним скрывались искренние чувства, Ванджа это знала.