Читаем Кровавое действо полностью

Или, если выразить ту же самую мысль попроще и пооткровенней, велосипедист должен крутить педали, иначе не собрать ему костей. Всякий, кто хоть мало-мальски дорожит авторитетом и благосостоянием, должен это помнить и днем, и ночью; и на любовном ложе, и в поездке, и в краткие минуты отдыха — и уж подавно на своем рабочем месте. Пусть рушится мир, пожалуйста, это его проблемы; специалист обязан подтверждать свое право называться этим гордым словом вне зависимости от изменений кругом, не то он сойдет с дистанции быстро и, почти наверняка, безнадежно. Как почему-то говорят в таких случаях у русских, без права переписки.

Каждому человеку на земле, сколь бы он ни был талантлив, трудолюбив, богат, ласков, темпераментен, компетентен, прославлен — кто-то обязательно дышит в спину. За рулем и в постели, у станка и у компьютера, в чуме и в Белом Доме. Так устроена цивилизация, и это благое, правильное, животворное устройство. Благодаря ему каждый выкладывается до предела и может действительно показать все, на что способен. По максимуму. Расслабляться нельзя. «Ты жив?» — «Я О’кэй».

Конечно, можно выбрать необременительную, медленную жизнь на отшибе. Жизнь растения. Застой. Твое право. Там незачем спешить, потому что там не дышат тебе в спину — ты там один. За спиной ничего. Впереди тоже ничего. Собственно, нет никакого позади и впереди.

Несколько лет назад Малдеру довелось посетить Японию — он выкроил время для частной поездки на конгресс уфологов в Ха-мамацу. Переполненный до отказа колоссальный центральный зал нового вокзала напоминал лихорадочное переселение муравьев; люди, одинаково торопясь, шли по своим разнообразным важным делам одной сплошной склеенной массой, вплотную друг к другу, не в силах ни замедлить шаг, ни ускорить… Но что-то в центре зала заставляло их поджиматься, вклиниваясь и вдавливаясь друг в друга и с натугой обходя это что-то… Когда поток вынес к этому заговоренному месту Малдера и встретившего его японского единомышленника по летучей посуде, Малдер с изумлением увидел спокойно лежащего посреди прущей во все стороны толпы пожилого человека в рванье до колен, совершенно трезвого, подстелившего под свои худые телеса мятую газетку и подпершего голову рукою; он с интересом и какой-то мягкой укоризной смотрел снизу вверх на мучительно старающихся не раздавить и не затоптать его тысячи обремененных делами людей. «О! — сказал японский коллега, указывая на лежащего. — Свободныйчеловек…»

Но вряд ли это была та свобода, которую имеют в виду американцы, гордо говоря о своей стране: «свободный мир».

Свобода Америки — это вволю наступать на пятки тому, кто по каким-либо причинам оказался впереди. Свобода Америки — это любой ценой не дать себя обогнать тому, кто по каким-либо причинам оказался позади и наступает на пятки.

Если уж ты решил не лежать, а идти, то раньше или позже ты поймешь, что иначе идти невозможно. Потому что, если идешь, всегда кто-то есть впереди и всегда кто-то есть позади.

Расслабляться нельзя.

В центре эстетической хирургии это знал каждый. И потому в залитой кровью операционной еще не кончилась уборка, а сестра Уэйт уже готовила следующего пациента — и доктор Шеннон уже мыла руки.

— Сестра… сестра! — Да, миссис Трэвор. Я здесь. — Я не чувствую своих ног. Кожу чувствую, а ноги — нет.

На широком, добром лице сестры Уэйт проступила успокаивающая улыбка — материнская почти, хотя пациентка была, верно, вдвое старше. Маленькая женщина с редкими седыми волосами на голове тоже хотела стать красивой. Show must go on. А что такое жизнь, как не одно сплошное и подчас исступленное шоу, задачей которого является каждодневное, непрестанное доказательство собственной состоятельности?

Можно, конечно, сказать, как Малдер, что жизнь от самого момента зачатия есть не более, чем медленное умирание. Собственно, с этим трудно не согласиться. Но из этого нельзя понять, чем следует заниматься, покуда умирание еще не достигло точки завершения. Слово «шоу» дает ответ.

— Все хорошо, миссис Трэвор, все О’кэй. Не бойтесь. Здесь ваши ноги, никуда они не делись. Вы еще танцевать будете.

— Ох, сестра, я… — пребывающая в несколько сомнамбулическом состоянии старушка облизнула губы. Перевела дух. На долгую фразу ей не хватало дыхания. — Я просто боюсь, что меня усыпят. Кому нужна развалина? Говорят, такие случаи бывали. Молодежь предпочитает… самостоятельность. Племянник так уговаривал меня провести коррекцию, сама бы я не решилась… давно мечтала, но так и не решилась бы… Вдруг я не проснусь?

— Не надо говорить глупости, миссис Трэвор. Ваш племянник — очень заботливый мужчина, если уговорил вас на операцию. Вы должны быть ему благодарны.

«Хотя, собственно, откуда я знаю, что старуха не попала в точку? — думала тем временем сестра Уэйт. — Я и ее-то вижу в первый раз в жизни, а про племянника не знаю вообще ничего».

— Думайте сейчас не о всяких нелепых ужасах, а о том, что у вас будет новое, во всех отношениях приятное лицо.

— Я стараюсь… — миссис Трэвор перевела дух. — Но что-то сердце жмет. Неспокойно…