Кротов слушал все это молча и думал о том, что сам бы он не смог задать Лене вопросы, которые задавал Сичкин. Между тем они, конечно, были необходимы. В то, что Бубенцов пытался застрелить Лену из ревности, он не верил ни секунды. Но версия, стремительно обрастая подробностями, становилась все весомей. Легко можно было предположить, что на квартире у Лены побывал именно Бубенцов, прихватил ключи, телефонную книжку и фотографию, которую нашли в кармане его куртки. Потом зашел еще раз и оставил страшную картинку. Были еще кассеты. Однако из разговора с практиканткой можно лишь сделать вывод о простой медицинской халатности, а доктор Курочкин своих слов уже не подтвердит. Личность Зои Генриховны, конечно, будет идентифицирована, но к данному делу привязать это невозможно. Остается только некто третий, вошедший в квартиру вслед за Бубенцовым и выстреливший ему в затылок. Кто бы он ни был, Кротову хотелось сказать ему большое спасибо – не только за то, что спас Лене жизнь, но и за то, что фактом своего существования опровергал тупиковую версию. Предположить, что некий тайный воздыхатель, неизвестный даже самой Лене, заранее предвидел намерения ревнивца Бубенцова, следил за ним, дал войти в квартиру и пристрелил в самый последний момент, – это было уже слишком.

И все-таки представить, что бывший муж, пусть даже мерзавец и бабник, согласится прийти к бывшей жене в качестве наемного убийцы, Кротову было пока сложно. Если только этим он не пытался спасти свою жизнь…

Вконец измотанную Лену Кротов отвез к себе домой. Он решил, что оставшиеся до отлета в Нью-Йорк три дня ей лучше пожить у него. Она не возражала, согласилась с благодарностью.

Пиню взяли с собой. Квартиру Зои Генриховны опечатали. Оперативная группа отправилась во дворик, о котором говорила Лена.

Глава шестнадцатая

В воскресенье утром Зотова решила зайти в больницу, посмотреть, как дела в отделении.

– Там больная в послеоперационном скандалит, – сообщила дежурная докторша, – требует выписать ее, говорит, в суд подаст на нашу больницу. Глушко ее фамилия.

– Хорошо, я зайду, разберусь, – пообещала Зотова.

Войдя в послеоперационный бокс, она увидела, что Глушко лежит неподвижно, уставившись в потолок.

– Добрый день, Лидочка! Как мы себя чувствуем? – Зотова придвинула стул к койке и села.

– Я вам не Лидочка. Что вы сделали с моим ребенком?

– Успокойтесь, деточка. Я понимаю, вам тяжело. Ну, что случилось, то случилось. Нельзя так казниться.

– Это не само случилось. Это вы сделали.

– Мы? Сделали вам выкидыш? Что вы такое говорите, Лидочка? Как вам не совестно?

– Вы ввели мне лекарство, от которого начались роды. Вам зачем-то понадобился мой ребенок.

– Мы вам жизнь спасли. У вас ведь трое детей, подумайте о них. Это счастье, что выкидыш случился здесь, в больнице. – Зотова уже теряла терпение, но держалась из последних сил.

– Я подам на вас в суд, – спокойно сообщила Глушко.

Именно это спокойствие и тревожило Зотов у.

«Если к Полянской прибавится еще и Глушко… Надо что-то делать!» – подумала она и сказала:

– К сожалению, мне пора. Отдыхайте. Скоро мы вас выпишем. И не надо так волноваться. Могут возникнуть серьезные осложнения в послеродовом периоде.

Выйдя из бокса, она направилась в лабораторию, заперла за собой дверь, достала из холодильника банку, наполненную прозрачной бесцветной жидкостью. На дне осело немного легких беловатых хлопьев.

«Такого никто никогда не делал, – подумала Зотова, слегка встряхивая банку, – никому такое в голову не приходило… Но только не сейчас, вечером».

* * *

Около десяти часов вечера Валя Щербакова заметила, что стальная дверь лаборатории чуть приоткрыта. В коридоре был полумрак, и из дверной щели на пол падала тонкая яркая полоска света. Валя на цыпочках шагнула к лаборатории, но дверь тут захлопнулась, и щелкнул замок.

Валя остановилась в нерешительности: остаться здесь и ждать, кто выйдет? Или просто подойти и постучать? Придумать какой-нибудь предлог и заглянуть краешком глаза… И то, и другое – подозрительно. Да и что она успеет разглядеть?

Пока она размышляла, дверь открылась. Из лаборатории вышла Зотова. В руках у нее была банка капельницы, наполненная прозрачной жидкостью. Валя не спеша развернулась и пошла по коридору. Зотова окликнула ее:

– Деточка, подождите!

Голос Амалии Петровны был спокойным и ласковым.

– Я все время забываю, как вас зовут. Вы ведь у нас практику проходите?

– Меня Валя зовут, Валя Щербакова. Да, я у вас на практике.

– Устаете, наверное, ночами?

– Устаю, – призналась Валя, – спать все время хочется.

– Ну, иногда можно подремать, когда работы нет срочной. – Зотова понимающе улыбнулась и даже подмигнула. – Я в вашем возрасте такая соня была, а чем старше становлюсь, тем меньше сплю.

«Какая все-таки она обаятельная женщина! – подумала Валя. – Интересно, что ей от меня надо?»