— «Лот и его дочь», — пояснил вошедший штурмбанфюрер.

— Что-что? — Отару задумался и не услышал, как открылась дверь.

— «Лот и его дочь». Тинторетто. Подлинник. В Европе осталась копия, и наверняка кто-нибудь из моих соотечественников ее прикарманил, сочтя настоящей.

Хофштадтер иронически скривил губы. Хиро остался бесстрастным.

— Это не единственная ценная картина. — Немец налил себе коньяка. — Дом существует благодаря наследию семьи и нацизма. Мое положение дало многое. Незадолго до вашего приезда я заключил сделку с новозеландцем, который очень заинтересовался полотном, что хранилось у меня в Швейцарии. На выручку от него закончили строительство лаборатории и возвели взлетно-посадочную полосу. Уж не думаете ли вы, что все мои «верные соратники» находятся здесь только из-за идей национал-социализма?

Ответа Дитрих не ждал.

— В общем, все почти готово. Оборудование уже прибыло. Базовый лагерь обустроен на славу: в бараки даже провели электричество и водопровод. Еще несколько дней — и аэродром сможет принимать самолеты. Борьба с джунглями оказалась не из легких и потребовала свою цену, причем не только в денежном эквиваленте. Кто-то стал добычей ягуара, кого-то придавило деревом. Проводники из племени гуарани^[11] что-то болтали о духах, рабочие ворчали, но мои люди умеют быть более убедительными, чем предрассудки.

Лампа в кабинете ярко вспыхнула и погасла — комната погрузилась во тьму. На несколько минут воцарилась тишина.

— Не волнуйтесь, Хиро. Наверное, барахлит генератор, — нарушив безмолвие, стал успокаивать японца хозяин. — Где-то у меня должны быть свечи…

Раздался звон разбитого стекла.

— О черт!.. — Пошарив на столе, Хофштадтер наконец нашел большую свечу.

Вскоре появилась Фелипа с лампой:

— Прошу прощения! Генератор неисправен, я принесла лампу.

— Спасибо, Фелипа! Сходи, пожалуйста, за веником и тряпкой, я разбил вазу.

— Сейчас, сеньор. — Огонек пламени плясал в глазах девушки.

Дитрих вздохнул и пояснил гостю:

— Дождь затянется надолго, нужно запастись терпением. Мы находимся вблизи Южного тропика, или, как его еще называют, тропика Козерога,^[12] в двух шагах от Амазонии.

Хофштадтер разлил в рюмки коньяк.

— А почему именно здесь? Я имею в виду причину, по которой вы выбрали это место. — Отару сделал большой глоток.

— В Европе все изменилось, кое-кто крупно просчитался. А я оказался дальновиднее, поэтому еще год назад решил уехать. Благодаря алчным знакомым мне удалось погрузить изрядную долю имущества на корабль в Варне, а остальное спрятать в надежном месте в Швейцарии и Лихтенштейне. Южная Америка меньше других завязана на войне. Здесь уже давно живет много немцев, среди которых есть весьма влиятельные люди.

— Значит, вскоре ваши соотечественники возьмут курс на эти края?

— Возможно. Многие уже перебираются сюда. Парагвай не протестует, когда приезжают те, кого в других местах называют преступниками. Победители, то есть американцы, еще до моего появления здесь начали вербовать людей Гиммлера, пользуясь давними связями Рейнхарда Гелена.^[13]

Неслышно вошла Фелипа и принялась вытирать пол. Дитрих внимательно, без всякого ехидства наблюдал, как она, наклонившись, собирает осколки. Вдруг штурмбанфюрер почувствовал на себе испытующий взгляд японца, который сразу опустил глаза и стал разглядывать носки своих ботинок.

— Я знаю генерала Гелена, — признался Отару. — Мы познакомились несколько лет назад в России. Некоторые люди из УСС^[14] называли мне его имя в перспективе будущих встреч, но их предложения не были так привлекательны, как ваше. И американцы… Мне трудно их понять.

4

Шанхай,

февраль 1920

С грохотом, заглушившим крики толпы и залпы фейерверков, появился длинный дракон из дерева и бумаги. Город отмечал весенний праздник — китайский Новый год.

Жители Поднебесной хотели в этот день позабыть о бедах, которые давили со всех сторон: о забастовках минувшего года, о военных правителях, о бойкоте японских товаров, об иностранном вмешательстве в судьбу страны, о растущем недовольстве, о националистическом правительстве Гуанчжоу, или Кантона,^[15] как его называют европейцы, и о коммунистических движениях. Китай охватила веселая лихорадка, и все потонуло в совместном ритуале изгнания злых духов.

В праздничной толчее Шань Фен разглядел Генриха Хофштадтера в белом льняном костюме и панаме — тот пытался проложить себе дорогу сквозь толпу. Старика окружила стайка ребятишек, и он выронил пенсне и кожаную сумку.

Юноша оказался проворнее профессора и бесстрастно подал ему сумку. Пальцы немца инстинктивно нащупали под курткой револьвер, но, узнав помощника, он успокоился и поднял пенсне. Китаец жестом предложил следовать за ним.

Старик пытался держать себя в руках и не терять бдительности, но Шань Фен заметил, что Хофштадтер очень взволнован: ученый много лет ждал этой минуты. По лабиринту постепенно сужавшихся улиц, закиданных отбросами, они подошли к молу. Город вдруг совсем опустел. Только за углом на ступеньках сидел слепой с воспаленными веками и что-то бормотал себе под нос.