— Тебе и вправду нужно хорошенько подумать. — крикнул я ему. — Отец Эрни о многом догадывается. Мой тоже. Я полагаю, где-нибудь должен быть полицейский, который сейчас интересуется обстоятельствами гибели Дженкинса. И все это ведет к Кристине, к Кристине и еще раз к Кристине. Рано или поздно она попадет под пресс на заднем дворе гаража Дарнелла.

Он вновь повернулся ко мне, в его глазах я прочитал смешанное выражение ненависти и страха.

— Мы будем говорить, и сначала над нами будут смеяться. Но у меня есть два гипсовых слепка, подписанных рукой Эрни. Одна подпись сделана твоим почерком. Я отнесу их в полицию, и там их отдадут в криминалистическую лабораторию. За Эрни начнется слежка. За Кристиной тоже. Ты хочешь, чтобы тебя снимали на кинопленку?

— Сынок, ты можешь не беспокоиться обо мне. Но его глаза говорили нечто другое. Он явно был задет.

— Все так и будет, — сказал я. — Люди только внешне рассудительны и рациональны. Они бросают соль через левое плечо, не ходят под лестницей и верят в жизнь после смерти. Раньше или позже — скорее раньше, чем позже — кто-нибудь превратит твою машину в изувеченную консервную банку. Может быть, это сделает какой-нибудь фанатик, но тебе от этого не будет легче. Могу поклясться, что ты исчезнешь вместе с ней.

— Только после тебя, — произнес он.

— Сегодня вечером мы будем в гараже, — сказал я. — Если ты уверен в себе, то справишься с нами. Ты не много выиграешь, но получишь время для передышки… и для того, чтобы уехать из города. Но я не особенно верю в твою удачу. Дело зашло слишком далеко. Мы избавимся от тебя.

Я проковылял к «дастеру» и сел в него. По пути я несколько раз споткнулся и, думаю, произвел на него то впечатление, которого добивался. Он был взбешен и видел мою уязвимость. Но оставалось сделать еще одну вещь.

Я захлопнул дверцу машины и, улыбнувшись, посмотрел ему в глаза.

— Она великолепна в постели, — проговорил я. — Но я рад, что ты никогда этого не узнаешь.

Взревев от ярости, он бросился ко мне. Я поднял стекло и нажал на защелку двери. Затем не спеша завел двигатель. Он колотил руками по окнам. Его лицо было и безобразно, и ужасно. Эрни исчез совершенно. Охватившая меня печаль была глубже всех страхов и слез, но я сохранил на губах прежнюю оскорбительную усмешку. Затем я медленно поднял кулак с вытянутым вверх средним пальцем.

— Ты козел, Лебэй, — сказал я и, вырулив со стоянки, оставил его в том состоянии бешеной ярости, о котором говорил его брат.

49. Петуния

Но в ту ночь я отыскал свою милашку

и поцеловал ее в последний раз…

Я проехал больше четырех кварталов, а потом был вынужден остановить машину. Меня трясло от озноба. Не помогал даже включенный обогреватель. Вместе с судорожными выдохами из горла вырывались всхлипы. Я растирал себя кулаками, но мне казалось, что я уже никогда не согреюсь. Это лицо, это ужасное лицо, и Эрни был заживо похоронен где-то под ним. «Он всегда здесь, — сказал Эрни. — Кроме…» Кроме каких случаев? Конечно, кроме тех случаев, когда Кристина ездила сама. Лебэй не мог быть сразу в двух местах. Это было выше его возможностей.

Когда я снова был в состоянии нажимать на педали и крутить баранку, то взглянул в зеркало и увидел слезы на своих щеках. Я даже не знал, что плакал.

Без четверти десять я подъехал к дому Джонни Помбертона. Джонни оказался широкоплечим малым в меховой телогрейке и зеленых резиновых сапогах. Его старая замусоленная шляпа чуть не свалилась с затылка, когда ее владелец посмотрел на серое небо.

— По радио обещали сильный снегопад. Я не был уверен, что ты приедешь, парень, но на всякий случай пригнал ее сюда. Как она тебе нравится?

Рядом с небольшим деревянным домом Джонни Помбертона она выглядела, как самый диковинный агрегат из всех виденных мною в жизни. Слабый, не очень приятный запах исходил из того места, где она стояла.

Когда-то давно, в начале своей карьеры, она была землеснарядом или чем-то в таком роде. Теперь в ней было всего понемногу. Единственная определенная вещь касалась ее размеров: она была очень велика. Верх передней решетки находился на уровне головы высокого мужчины. Кабина на ней выглядела, как скворечник. Со своими сдвоенными огромными колесами она могла сойти за тягач и одновременно за цистерну для топлива.

Да, она могла бы сойти за тягач и за цистерну — если бы не розовый цвет, в который она была покрашена. На боку красовалась надпись, выведенная готическими буквами: ПЕТУНИЯ.

— Не знаю, что и подумать, — сказал я. — Что это?

Помбертон закурил «Кэмэл» и небрежно бросил:

— Гавночерпалка.

— Что?

Он усмехнулся:

— Вместительностью двадцать тысяч галлонов. — пояснил он. — Просто потрясающая штуковина, эта «Петуния».

— Не понимаю. — Но я начал кое-что понимать. Эрни — прежний Эрни — оценил бы эту чудовищную иронию судьбы.