Он поднял руку и вытащил из-за спины знакомый, аккуратно зашитый серый мешок, внутри которого что-то трепыхалось, словно он был набит котятами или щенками.

– Тот же самый, с помощью которого я позаботился обо всех этих пиратах, – ухмыльнулся окровавленным ртом Шериф.

16

Профессор Доуви

Что заставляет биться твое сердце?

Я знаю, где находится Мерлин.

Это я поняла, когда нашла тот пучок волос, который он послал мне с крысой Анадиль. Он знал, что я догадаюсь.

Но это мое знание ровным счетом ничего не значит, пока я не поделюсь им с кем-нибудь.

Точнее, пока не поделюсь с тем, кто сможет найти Мерлина, если Тедрос и я умрем. С тем, кто не находится в когтях Райена.

И поделиться я должна раньше, чем на мою шею упадет топор палача.

Но кому я могу все рассказать? И как?

С тех пор как нас вывели из Пещеры Короля, накинув нам на головы грязные джутовые мешки, изо всех доступных мне чувств остались лишь обоняние и слух. Ах да, еще осязание. Я чувствовала, как меня волокут вверх по лестнице, мои руки время от времени на мгновение прикасались к телам других пленников. Однажды я успела узнать крепкую потную руку Тедроса и успела пожать ее прежде, чем нас вновь разлучили. Слух? Он рассказывал мне о том, что Уильям тихонько и жалобно поскуливает, я слышала, как вразнобой стучат по ступеням каблуки Валентины и Айи, как то учащается, то замедляется дыхание Николь – это означало, что она глубоко погружена в свои мысли. Вскоре мое платье начало задевать гладкие мраморные стены, зашуршали крылышки падающих с них насекомых. Потом ступени кончились, и мои колени невольно подогнулись, когда я ступила на лестничную площадку, чувствуя себя совершенно обессиленной. Подул легкий ветерок, принес с собой аромат гиацинтов. Все ясно, это значит, что мы проходим по веранде Голубой башни, над садом, где цветут эти гиацинты. А вот в дополнение к цветочному аромату и птичье пение. Да, это поют те же птицы, которых я видела и слышала, отдыхая в спальне королевы, куда уложила меня Агата, когда я пришла в Камелот.

Но не только эти чувства и ощущения жили во мне, не только они.

Было еще одно, шестое чувство, которым обладают только феи-крестные.

Именно оно, это шестое чувство, заставляло кипеть кровь в моих жилах, именно благодаря ему у меня покалывало ладони.

Шестое чувство подсказывало мне, что сказка движется к концу, которого у нее не должно быть, и единственное, что может исправить положение и вывести сказку на правильный путь – это вмешательство феи-крестной. То есть меня.

То же самое чувство заставило меня когда-то помочь Золушке в ночь королевского бала. То же самое чувство побудило меня заставить Агату посмотреться в зеркало, когда она на первом курсе потеряла веру в свое «долго и счастливо». Оно же и меня саму привело в Камелот перед нападением Змея. То, что я пришла в Камелот, мои коллеги-преподаватели сочли моей ошибкой; нарушением установленных Сторианом правил; поступком, выходящим за установленные для фей-крестных рамки. Что ж, я готова еще хоть сто раз нарушить правила, но король Камелота не должен умереть у меня на глазах. И не потому, что он король, но потому, что он был, есть и всегда останется моим студентом.

Слишком много моих юных подопечных погибло, слишком много – Чеддик, Тристан, Миллисента…

Все, достаточно. Не будет больше смертей.

Но что я могу для этого сделать? Каким должен стать мой следующий ход? По тому, как горячило кровь мое шестое чувство, я знала, что обязана сделать этот ход. Знакомое ощущение, в котором смешаны надежда и страх, подсказывало, что мне под силу исправить эту волшебную сказку.

Выход из создавшейся ситуации был, нужно лишь найти, увидеть его.

И я искала ответ на свой вопрос, искала лихорадочно, но…

…не могла найти.

Рядом со мной ворчал Тедрос, отчаянно дергался в руках ведущих его охранников. Он, конечно, понимал, что мы потерпели поражение, и теперь ничто не мешает больше топору опуститься на его шею.

Ветер подул сильнее, с разных сторон, и на секунду я подумала, что нас вывели из замка, и до смерти осталось лишь несколько шагов, но тут же отбросила эту мысль, потому что под моими ногами по-прежнему были гладкие мраморные плитки пола. Остальные мои спутники думать логично были уже неспособны, и я ощутила охватившую их панику. Жалобный скулеж Уильяма превратился в рыдания, Валентина не переставая ругалась себе под нос, Тедрос волочил свои ноги, пытаясь затормозить…

А затем все закончилось.

Мой охранник выпустил меня.

По окружившему меня со всех сторон молчанию я поняла, что и всех остальных отпустили тоже.

Услышала, как снимают грязный мешок с чьей-то головы, а затем раздался удивленный возглас Тедроса.

– Что?

Свой мешок я сняла сама, так же поступили все остальные, и у всех у нас, я думаю, одинаково ошеломленными сделались лица под свалявшимися, присыпанными картофельной трухой, волосами.