Читаем Крик Дива полностью

– Ну, ты еще несешь с собой может быть и более ценное. – Старик указал на прикрепленный к поясу мужа мешочек с писалом и берестой.

– Вряд ли это мне еще пригодится. Так ты, мастер, знаешь, куда идти?

– Мальчонку я этого встретил, один он в их деревне остался. Дрожал-то как. Не осталось там ни стонущего, ни плачущего, ни отца о детях, ни детей о матери, все купно (вместе) лежали, едину чашу смертную испили.5 И только он один… и вдруг, увидев меня, узнал. И стал говорить про моего изукрашенного зверя. И я придумал ему тогда, что пойдем мы, найдем князя, еще будут строить храмы и сделаем таких же новых. И пока я говорил, вижу в глазах у него уже будто не пепелище, и он моим словам-то верит. И с тех пор мы идем, по дороге вдаль, чрез поля и веси. И ты иди, прошу тебя.

Дорога дальняя через поля и веси.

– Разве могу я вернуться к тому, что было раньше?

– Прошу тебя. Я ведь знаю, что за чудный ты муж.

– Кто мы теперь, что мы, куда нам идти? Возьми старик для мальчонки, у меня вот тут рубаха есть тонкого сукна, соль и хлебец, хоть и засохший.

Поутру они распрощались и высокий муж в коричневом корзно долго стоял, смотря им вслед.

Целый день провел он на пепелище в том месте, где у деревни была пристань.

А вечером он тоже пошел.

И он шел.

Далекой и длинной дорогой. Идешь и идешь, и нету иного. Идти и идти.

И они пришли на высокий берег. Закат, туман, далекий лес. Смотрели долго на реку, а потом вдруг увидели меня. В тот странный жаркий день я поехал дописывать статью за город. И почему-то даже не удивился, встретившись случайно с моими студентами. Я пообещал им подняться к их костру, как только доделаю свой текст. Всё в этот день казалось особенным. Я сидел на берегу и попытался вновь вчитываться в летописные формулы. У них был простой, ясный и какой-то величественный слог: «но мы на прежнее возвратимся, на память горькую и бедную той весны» – и вдруг мне почудилось что-то общее между строками древнерусской летописи и чем-то еще, совсем близким к нам. Это было так неуловимо… Я всегда раньше любил это чувство: вчитываешься в древний текст иной, дальней эпохи и приходит забытая ясность, похожая на ясность прошедшей любви, только еще яснее. И боль, и радость давно живших людей встают передо мной, и мне будет понятна их жизнь, хоть так мало понятно в своей. Странное чувство. Иногда оно приходит, как наважденье. Их слова жгут, они как сгустки крови или несбывшихся надежд… Всё, что им не удалось, умершим под мечом, в плену, в огне…

Мы, с беспомощностью наших теорий и великим прозрением нашего поиска, когда старое забытое слово вдруг начинает оживать и мы в наших статьях, диссертациях, лекциях возвращаем его.

Я раздвинул траву, дотронулся до земли. Она была горячей.

«Леса горели так, что птицы задыхались от дыма и падали на землю, потому что не могли лететь. И люди уходили и не знали куда. О великая скорбь и великая беда на всех человецех. И текла кровь по земле, как река сильная, грех ради наших». Эта странная боль, это странное ощущение, будто я что-то должен людям, которые прожили и останутся в безмолвии (по Платону «немотствуя»). Нет, я скорее не должен, я вглядываюсь с той теплотой и нежностью, которую чувствуешь к ребенку или любимой женщине – были же там, тысячи лет назад и красота, и великие страсти, и боль – и всё это для нас в безмолвии?

И с той страстностью, с которой создается все великое, от пирамид до песен, я пытался понять…

Вдруг прогремел гром. Пошел сильный ливень. Я поднялся к студентам под натянутую между четырех сосен пленку. Здесь было сухо. Горел костер. Меня усадили на почетный пенек, обросший мхом.

– Как учат нас летописи, Руси есть веселие пити.

Не думаю, что князь Владимир, высказывавший эту важную для нашей ментальности мысль, угощал свою дружину той адской смесью, что я так беспечно выпил. Впрочем, возможно у его воинов голова была крепче моей. Зато разговор у нас после этого стал очень оживленным. Узнав, что мы сидим на селище и у пристани XIII века, они заговорили о том, что прежде всего приходит на ум в их возрасте и в таком месте. О любви. И, между прочим, о любви в Древней Руси. У них даже возник спор, можем ли мы на самом деле понять, как они чувствовали в древности.

Глядя на речку, на храм, смутно различимый вдали на том берегу, я тоже сказал:

– Иногда и мне кажется, мы изучаем летописи, пишем статьи, «а можем ли мы, действительно, «их» услышать, как они чувствовали, любили?

И ее нестерпимо яркие губы всё улыбались, его мутило от какой-то непонятной, бесконечной тоски. Будто и мокрые травы, и кусты, и всё это имеет какую-то звенящую, ослепительно чудную цель, и разгадка, разгадка всего этого вот в этих, этих губах. Жар наполнял тесную келью, вспыхнув заблистали тяжелые оклады икон… И когда он целовал эти пронзительные губы, то почувствовал освобожденье… Будто раздвинулись стены, и за ними широкая и бесконечная вольная дорога.

И с ней случилось что-то дивное.

Где ты теперь, Предслава?

Но он помнил. Средь пепелища, перед разрушенным храмом.