Амаяк Тер-Абрамянц

КРИК

— Дядя Макар, не выходи на улицу, убьют…

— Да ты что, Ильгар, с ума спятил?

— Дядя Макар, не ходи, сегодня армян убивают…

— Да ты что… что придумываешь, мы что, не в советской стране живем?.

В подъезде многоэтажки Ильгар, молодой азербайджанец, сын соседа Али Мамедова, перегораживал плечом, насколько это было возможно, не теряя вежливости к старшему, выход на улицу.

Старик Маркар Овсепян стоял с пустой кошелкой, он собирался в магазин и в распахнутый проем видел кусок белой, освещенной солнцем улицы, пройденной десятки тысяч раз и вдруг ставшей непреодолимой, часть витрины «Детского мира» со смеющимся пляшущим Буратино из папье-маше — до булочной минут пять пройти, влево.

В городе последние дни ходили смутные слухи, но Овсепян смеялся, не верил. В жизни он повидал немало страшного, последний год войны захватил: был ранен под Берлином, но есть вещи, которые сознание человека просто не может в себя уместить: «Мы что, сто лет назад живем, слушай, люди в космос ракеты пускают, все кино смотрят!..»

— Да ты что, Ильгар, в какой стране живем?..

— Тише, — сказал Ильгар, сквозь смуглую кожу его лица проступила бледность.

С улицы послышался шум. Показались идущие в одну сторону люди. Толпа. В толпе что-то возмущенно кричали, размахивали руками, зеленым хвостом мелькнул незнакомый флаг, и чуть подавшийся вперед Овсепян почувствовал, как подрагивает плечо Ильгара.

— А у них свои дела, а мне ж только батон купить, — пробормотал Овсепян, уверенности в нем заметно поубавилось.

Катерина Васильевна, дородная жена майора в отставке, всегда несколько надменная, прошла мимо них, сдержанно поздоровавшись, однако, едва выйдя на улицу, остановилась. Прищурившись от солнца, она смотрела на толпу, что-то кричащую на незнакомом ей языке.

Коричневые черноусые лица лоснились от пота, черные головы, лихорадочно блестящие глаза, вскидываемые кулаки грозили небу… Ветер вздымал впереди толпы желтые клубы пыли, обрывки бумажек

— Ишь, лбы, — пробормотала она недоброжелательно, ожидая, пока пройдет толпа, — а бабы-то их пашут..

— Ерунда, — сказал Маркар, — пошумят-пошумят и разойдутся…

Зазвенело разбитое стекло витрины.

— Ой, да что ж они там делают, — выкрикнула майорша — Хулиганье!

— Какой-то человек выбежал из дверей магазина — в толпе возникла странная заминка, часть ее на минуту как бы увязла в том месте, где исчез выбежавший человек, и вновь двинулась вперед.

— Дядя Макар, — подрагивая, сказал Ильгар, — только никому не говорите, что я сказал: сегодня армян убивают… И Анаит скажите…

— Анаит! — Овсепян рванулся вперед, но вновь сдержал Ильгар. — Так что ж ты… что ж ты, — выкрикнул Овсепян, — раньше не сказал?! Вы же с ней в школе одной учились, за партой сидели…

— Я из Баку приехал только, я ничего не знал, клянусь, быстрее уходите, только не говорите никому, что я сказал… Я ничего не могу сделать, ничего, мамой клянусь… — чуть не плакал Ильгар.

— Господи, что ж они делают, бьют! — оглянулась майорша, словно в поисках силы, способной остановить происходящее.

Овсепян застонал:

— Она ж поехала на другой конец города, к тетке…

Толпа прошла, оставив стоящего на четвереньках человека.

— Господи, что с ним? — Майорша кинулась к нему, поддержала, когда он встал. Из носа человека свисала толстая алая нитка — непрерывная струйка крови.

— Я же говорил им: не армян я, не армян! — захлебываясь и кашляя, раздраженно кричал человек.

— Да не наклоняй голову! Выше, выше держи! — кричала майорша, подпирая его.

Буратино все так же смеялся за треснувшим стеклом, задрав ботинок, а Карабас-Барабас был пучеглазый, волосатый, но маленький, меньше Буратино — на витрине добро побеждало зло смехом.

— Анаит! — крикнул Овсепян, ударяя себя кулаком с метнувшейся авоськой в голову. — Анаит, дочь моя!.. — глаза его ринулись в белесое небо, и оно впервые ужаснуло его своей беспредельной пустотой.