Читаем Кричащие часы полностью

— Кирик-камень из гнезда бободунова, лучше всего противу изменника. По нашему времени возьми три заклятия. Первое — от супостата. Второе, не забудь, — от оружия смертного… Третье, крепко помни, — от грома небесного и земного. Говорить, что ли?

— Говори! — тихо ответила Баранова.

Власьевна растопырила крючковатые пальцы, словно собиралась что-то схватить, и запела, раскачиваясь:

— На море на окиане, на острове на Буяне стоит железный сундук, а в железном сундуке лежат ножи булатные. Подите вы, ножи булатные, к нашему супостату, рубите его тело, колите его сердце… Будь ты, супостат, проклят моим сильным заговором в землю преисподнюю, за горы Араратские, в смолу кипучую, в золу горячую, в тину болотную, в бездомный дом! Будь прибит осиновым колом, иссушен суше травы, заморожен пуще льда, окривей, охромей, ошалей, одервеней, обезручей, оголей, отощай, с людьми не свыкайся и не своей смертию помри!.. Все!

Баранова глухо спросила:

— А еще какое?

— А еще заклятие оружия! Заговоры ратного человека… Как имена-то твоих?

— Федор… Архип… Андрей!

— Вот как буду говорить и замолчу — повторяйте обе громко имена эти! Поняли?

— Поняли!

— Начинаю! За дальними горами есть море-окиан железное, на том море есть столб медный, на том столбе медном есть пастух чугунный, а стоит столб от земли до неба, от востока до запада. Завещает тот пастух своим детям: железу, укладу, булату красному и синему, стали, меди, свинцу, олову, серебру, злату, пищалям и стрелам, борцам и бойцам, большой завет. Подите вы, железо, медь и свинец, в свою мать-землю от ратных людей…

Власьевна замолчала…

— Федора… Архипа… Андрея… — заговорили тихо купчиха с дочерью.

— …а дерево к берегу, а перья в птицу, — продолжала Власьевна, — а птица в небо сокройтеся, а велит он мечу, топору, рогатине, ножам, пищалям, стрелам, борцам быть тихими и смирными… А велит он не давать выстреливать на…

Власьевна замолчала опять…

— Федора… Архипа… Андрея! — опять подсказали купчиха с дочерью..

— …всякому ратоборцу из пищали, а велит схватить у луков тетивы и бросить стрелы в землю… А будут тела…

— Федора… Архипа… Андрея!

— …крепче камня, тверже булата, округа — крепче панциря и кольчуги!.. Замыкаю свои словеса замками, бросаю ключи под бел-горюч камень Алатырь! А как у замков смычи крепки, так мои словеса крепки!.. Все! Третье заклятье грозное!

— Говори!..

— Свят! Свят! Свят!.. Седый во грому, обладавый молниями, проливый источники на землю, Владыко грозный!.. Сам суди окаянному диаволу в бесы, а их грешных…

— Федора… Архипа… Андрея!

— …спаси!.. Ум преподобен, самоизволен, честь от Бога, отечеству избавление, ныне и присно и во веки веков! Боже страшный! Боже чудный! Живый в вышинах, ходяй во громе, обладавый огнем! Сам казни врага своего диавола, всегда, ныне и присно и во веки веков… аминь!

Когда возвращались Баранова с дочерью домой, розовая полоска в небе обещала близкую зарю… Девушка все еще дрожала от страха и плотно куталась в платок…

II

Прошло два месяца со времени отъезда дочери Барановой к мужу. Купчиха верила, что заклятья Власьевны сохранят ей ее детей и зятя. Но на деле было иначе: Федор убит, Архип чуть не погиб на море, Антонина словно в воду канула… Не возобновить ли заклятья?!.. Говорят — одного раза недостаточно!

И Баранова подошла к комоду, заглянула на старинные, пузатые часы, монотонно тикавшие на всю спальню. Было ровно одиннадцать ночи — как раз время ехать к Власьевне…

Старуха выглянула в окно, посмотрела в вышину, где высоко стояла новая луна…

«Аккурат новолуние! Самое удобное время для заклятий…»

И пошла к дочери. Не хотелось ехать одной к знахарке.

Девушка еще не спала. Сидела перед туалетным зеркалом в одной сорочке и закручивала бумажками, на ночь, локоны… Увидев мать в такое неположенное время, испугалась…

— Случилось что-нибудь, маменька?

— Нет, ничего! Я за тобой! Поедем к Власьевне!

— К Власьевне?.. Опять?

— Что значит опять? Раз только и были! Не каждый же день ездим!.. Поедем, а то одной ехать — тоска берет!

— Маменька! я боюсь!.. Она такая страшная… лохматая, словно ведьма!.. И слова такие говорит страшные, от которых мороз по коже бегает! И холмики эти с покойниками, и сосны высокие — ужасную жуть нагоняют! Я, маменька, в прошлый раз чуть не умерла от страха! Ей-Богу!.. После той ночи я неделю спать не могла без огня.

Девушка тряслась от одной только мысли, что ей снова придется ехать с матерью в это страшное место… И так умоляюще смотрела на мать, что купчихе стало ее жалко:

— Ну, Бог с тобой — оставайся!

И вышла. Приказала заложить пролетку и через полчаса ехала уже в Слободку.

Власьевна спала. Баранова с кучером долго стучали в двери, и, решив, наконец, что знахарки нет дома, собрались уже уезжать, как в темном окне блеснул огонек, затем и окно открылось. И лохматая голова перегнулась на улицу:

— Чего нужно?! — крикнула знахарка, впервые недовольным голосом…

— Это я… Баранова! — смущенно отозвалась купчиха.

Знахарка скрылась и вскоре шаги ее послышались в сенях.