— Что сатиры? Может быть, раньше, когда язычество в силе было и люди их боялись, они, чувствуя свою безнаказанность, и пошаливали. Да ведь, и то взять: разум-то их малой? Вот, тут повадился ко мне старый-престарый сатир один. Еще при цезаре Нероне, говорит, жил возле Рима. А разума у него — как у козла. И сейчас — это прожив чуть не четыреста лет — бодаться любит. Крепость лба пробует. А сам — облезлый весь. И беззубый. Дам ему хлебца кусок, так он голыми деснами жует, жует, а размочить в воде сам никогда не догадается. Приходится мне ему, дурачку, и хлеб же размачивать. Я-то помоложе его…

Епископ чуть не задохнулся от негодования: так вот какие дела. Верующие отшельнику хлеб в подаяние приносят, а он, выживший из ума, своими руками эту снедь в рот нечисти поганой запихивает!

Чуть не предал анафеме епископ отшельника, и строго- настрого запретил ему впредь якшаться с нимфами, дриадами, сатирами, тритонами.

— А чтобы нашу страну от этой нечисти избавить, — закончил он, уходя в город, — завтра же пришлю из города слуг моих: пусть сведут всю рощу языческую! Пусть погибнет последнее убежище погани нечистой!

И ушел, бормоча угрозы.

* * *

Не спалось в эту ночь старому отшельнику. Попробовал молиться — не молится что-то: кручина одолевает. Жаль «отверженных»! Ведь вот, беда какая! Раньше люди им как поклонялись, как чтили, как заискивали! Дарами осыпали. Преклонялись. А теперь — словно мстят за это. Злоба людская неразумная!

И потекли слезы по морщинистому старческому лицу, по склоченной седой бороде. Не выдержал отшельник: вышел из хижины. Глядь — а отверженные, гонимые толпятся вокруг хижины. Фавны стонут. Дриады и нимфы ломают белые руки и рыдают. Хорошо знакомая старику молодая нимфа-мать протягивает к нему своих двух козлоногих близнецов, молит:

— Спаси хоть их-то! Чем они же виноваты? Спаси!

И весь лес загудел:

— Спаси! Спаси!

— Дети мои, дети! — воскликнул старик. — Как спасти-то? Жалко мне вас, да что могу я сделать?

— Спаси! Ты можешь! Тебя новый Бог любит. Ты мудрый. Спаси! Не дай погибнуть. Уведи нас отсюда! Ты можешь…

— Когда так — идите со мною! — крикнул отшельник. — Уйдем отсюда!

И увел их из рощи. Провел к морскому берегу, к бухте. И там, пользуясь глубоким сном рыбаков, усадил их на стоявшие в бухте суда. И подняли они паруса, и ушли, уплыли в море. И никто не знает, что сталось с ними. А утром в Священную рощу явились слуги епископа, и срубили деревья, и свалили их в один гигантский костер, и подожгли. И сгорела тысячелетняя роща. А там, где она была — теперь пустыня. И пересох светлый ручей.

Михаил Первухин МОРСКАЯ ЦАРЕВНА

(Из итальянских легенд)

…Вы, конечно, вольны верить или не верить, — это дело ваше. Но мы-то, живущие на Капри, знаем, что это было. Мы и раньше догадывались до истины по многим безошибочным признакам. А потом узналась вся истина. Теперь кто говорит, будто дон Чирилло, священник, бывший исповедником Сальватора, проговорился, а кто ссылается на старого доктора Черио, лечившего Сальватора и будто бы записавшего его показания. Во всяком случае, — мы истину знаем.

Был у нас, на Капри, молодой рыбак без роду без племени, по имени Сальватор Карбоне. Конечно, бедняк, голыш. Но веселый, певун и, правду сказать — очень красивый парень.

Однажды, — а было это в июле 1908 года, — мы потом и дату точно установили, — вышло так, что Сальватору, отправившемуся в море с другими рыбаками, — пришлось на ночь остаться в одиночку на пустынном берегу у входа в Сарацинский грот. Почему так вышло — долго рассказывать. Не стоит…

Ну вот, остался он на берегу. А всего-то берега там, как вы знаете, два десятка квадратных метров. Спереди — море, сзади — отвесная скала «Monte Solaro», «Горы Солнца». Да пещера с внутренним бездонным озерком. Место, надо признать, довольно зловещее и днем, а уж ночью и совсем жуткое. Наши рыбаки испокон веков это место недолюбливают. И грот какой-то угрюмый: совсем не то, что волшебный Лазурный грот.

Вот, едва уплыли другие рыбаки, — Сальватор расположился на берегу, развел небольшой костер и стал варить на его огне уху в захваченном с собою котелке. А покуда уха варилась — принялся тренькать на неразлучной гитаре, да напевать старинную песенку об искателе жемчуга и трех красавицах-сестрах, предлагавших ему свою любовь. Спел, а потом вздумал насвистывать. Ага! Вижу, что вы начинаете догадываться. Еще бы! Ведь даже малые ребята знают, что у моря, да еще ночью, свист — дело весьма рискованное!