Читаем Крестики-нолики полностью

Однако, когда они добрались до ресторана, он был уже закрыт – даже для Ребуса, поэтому они остались в такси, и Ребус дал водителю свой домашний адрес.

– Я большой дока по части бутербродов с беконом, – сказал он.

– Какая жалость! – отозвалась она. – Я вегетарианка.

– Вот те раз! Значит, вы не едите никакой растительной пищи?

– И почему только, – в ее голосе послышались ехидные нотки, – вы, плотоядные обязательно начинаете подшучивать над нами? Точно так же мужчины относятся к движению за освобождение женщин. Почему?

– Потому что мы вас боимся, – ответил Ребус, уже окончательно протрезвевший.

Джилл взглянула на него, но он следил из своего окошка за тем, как припозднившиеся городские пьяницы ковыляют взад и вперед по изобилующей препятствиями и опасностями Лотиан-роуд в поисках выпивки, женщин, счастья. Вечная круговерть, вечные поиски – люди то и дело, шатаясь, заходили в ночные клубы, пабы, забегаловки; и будто обретя наконец искомое, с жадностью глодали брошенные им жизнью кости. Лотиан-роуд была помойкой Эдинбурга. Но именно здесь находились и фешенебельный отель «Шератон», и «Ашер-холл». В «Ашер-холле» Ребус был один раз – сидел там с Роной и прочими снобами, слушавшими «Реквием» Моцарта. Островок культуры среди дешевых закусочных – как это типично для Эдинбурга! Реквием и пакетик чипсов.

– Ну и как, налаживается в наши дни связь с прессой?

Они сидели в его наскоро прибранной гостиной. Предмет гордости и восхищения Ребуса – музыкальный центр «Накамичи» – ублажал их одной из джазовых записей, входивших в его коллекцию для ночного прослушивания. Композицией Стэна Гетца или Коулмана Хокинса.

Поскольку Джилл призналась, что изредка ест рыбу, Ребус поскреб по сусекам и сделал несколько бутербродов с тунцом и помидором. Бутылка вина была откупорена, и Ребус сварил кофейник свежемолотого кофе (угощение, обычно приберегавшееся для воскресных завтраков). Потом он сел напротив своей гостьи и стал смотреть, как она ест. Он едва заметно вздрогнул при мысли, что впервые после того, как ушла Рона, принимает у себя женщину, но потом припомнил – очень смутно – парочку других романов на одну ночь.

– Связь с прессой налаживается успешно. Уверяю вас, это не совсем напрасная трата времени. В наши дни она служит полезной цели.

– Я и не думал ее недооценивать.

Она посмотрела на него, пытаясь разглядеть, не улыбается ли он.

– Знаете, – продолжала она, – многие наши коллеги считают мою работу совершенно напрасной тратой времени и сил. Уверяю вас, при расследовании такого дела, как это, крайне важно, чтобы пресса была на нашей стороне и чтобы мы имели возможность предоставлять ей информацию, которую хотим предать гласности тогда, когда это необходимо. Это избавляет нас от многих хлопот.

– Правильно, правильно!

– Не мешало бы вам быть серьезней.

Ребус рассмеялся:

– Я всегда серьезен. Стопроцентный полицейский – вот кто я такой.

Джилл Темплер вновь пристально посмотрела на него. У нее был взгляд настоящего сыщика: он проникал прямо в совесть, доискиваясь чувства вины и вероломных мыслей, отмечая малейшие колебания настроения.

– А отвечать за связь с прессой, – поинтересовался Ребус, – это значит поддерживать довольно тесную связь с журналистами, правильно?

– Я знаю, к чему вы клоните, сержант Ребус, и как старшая по званию приказываю вам прекратить.

– Мэм! – Ребус поспешно отдал честь.

Он вернулся из кухни с очередным полным кофейником.

– Правда, вечеринка была ужасная? – спросила Джилл.

– Это была лучшая вечеринка, на которой я когда-либо присутствовал, – ответил Ребус. – В конце концов, не будь ее, я, возможно, так и не познакомился бы с вами.

На сей раз она звонко расхохоталась, хотя и не успела еще прожевать очередную порцию тунца.

– Да уж, – воскликнула она, – я гляжу, палец вам в рот не клади!

Улыбнувшись, Ребус поднял брови. Удивительно, но он до сих пор не разучился обращаться с женщинами.

Потом ей понадобилось в туалет. Ребус в это время копался в своей музыкальной коллекции, сознавая, как сильно он отстал от времени. Что за группы она то и дело упоминает?

– В коридоре, – сказал он. – Слева.

Когда она вернулась, вновь звучал джаз, совсем тихо, необременительным фоном, а Ребус снова сидел на стуле.

– Что там за комната напротив ванной, Джон?

– Вообще-то, – нехотя проговорил он, наливая кофе, – раньше это была комната дочери, а теперь там полно всякого хлама. Я ею не пользуюсь.

– Когда вы расстались с женой?

– Не так давно, как следовало бы. Я не шучу.

– А сколько лет дочери? – Ее голос зазвучал ласково, по-матерински, – сейчас она не была ни инспектором полиции, ни самостоятельной женщиной, охраняющей свою независимость.

– Скоро двенадцать, – сказал он. – Уже двенадцать!

– Трудный возраст.

– Легкого возраста не бывает.

Когда было допито вино, а кофе оставалось всего на полчашки, как-то само собой зашла речь о постели. Они обменялись застенчивыми улыбками и ритуальными обещаниями ничего друг другу не обещать, после чего, заключив и мысленно подписав это соглашение, направились в спальню.