Читаем Крест полностью

Затем она резко отодвинулась, ее глаза округлились. Быстро развернулась и с криком «Оладушек!» метнулась из комнаты. В ноздри ударил резкий запах подгоревшего теста. Матвей выдохнул, прикрыл глаза и счастливо засмеялся. Он был дома…

С тех пор как он открыл глаза, его не отпускало странное чувство. Не прошло еще и десяти часов, как он, усталый после перелета и поездки из аэропорта, бросил сумку в прихожей. Обнял мать, принял душ, с удовольствием поужинал и завалился спать. Проснулся – и вдруг, все что с ним происходило до этого потеряло всяческие краски. Как будто он вспоминает прочитанное, пережитое не им. Вот сейчас он стоит в коридоре родной квартиры, слышит голос мамы из кухни, вдыхает привычные запахи – и как будто не было всех этих лет. Не было долгих лет в институте, конвульсивных поисков работы после. Все сложилось в серую и скучную картину, полную странных событий. Череда театров, знакомство с Натальей, какая-то торопливая свадьба, рождение Антошки, найденная работа, совсем не интересная ему… Только тоска по сыну была настоящая.

Сейчас было такое чувство, будто бы только сегодня он по-настоящему проснулся, а все, что с ним происходило, было мороком – марой, как говорила Наталья. И никуда он не уезжал, а так и жил в родительском доме, окруженный любовью мамы и надежной защитой отца.

Матвей потряс головой, провел рукой по волосам. Глянул в зеркало, висящее в полутемном коридоре. Увы, вот вам и доказательства. Из мутного стекла на него смотрел высокий мужчина. Прямая спина и развернутые плечи могли обмануть кого-либо на первый взгляд, но усталые глаза, залысины на лбу и мелкие морщины безжалостно выдавали весь принадлежащий ему «сороковник».

– Вот так, старина, годы… – тихо сказал Матвей отражению и невесело усмехнулся, – увы… пойдем уж совершать «Пять Волшебных Утренних Дел Настоящего Мальчика»…

Уже полностью рассвело, и дождь как-то тихо и незаметно закончился. В открытое окно вливался шум города, щедро приправленный оглушающим чириканьем воробьев и сладострастным воркованием голубей. Матвей, посвежевший после душа, сидел за маленьким кухонным столом, и глядя то в окно, то на плиту, уминал мамины оладьи.

Светлана Николаевна, разрумянившаяся и счастливая хлопотала у плиты. Ее руки, как перчатками покрытые слоем муки, привычно скатывали шарики из теста, хлопком сплющивали их и оправляли на шипящую сковородку. Маленькая, тесная кухонька нисколько не сковывала ее движений. И совершенно не мешала ей разговаривать. Матвей привычно включился в поток маминой беседы, периодически вставляя требующиеся по смыслу междометия. Он знал, что для мамы весь этот утренний процесс кормления «своих мужиков» был сродни медитации для иных йогов.

Работая и разговаривая, она настраивала себя и окружающих на принятие нового дня, на осмысление и анализ дня минувшего. Такая вот древняя женская магия. Матвей знал это и, принимая, включался в так нужный ему сейчас ритм.

Наконец Светлана Николаевна сняла последний оладушек, положила на тарелку и присела на табурет. Вытирая руки полотенцем, внимательно посмотрела на слегка осоловевшего Матвея.

– Похудел как сыночек, кожа да кости…

Матвей усмехнулся, похлопал по округлившемуся животу, иронично протянул.

– Да уж, мам… похудел…

Он откинулся на спинку стула, потянулся. Взгляд его уперся в висящую на стене, среди грамот и дипломов, фотографию отца. Матвей погрустнел. Мать, проследив за его взглядом, опустила глаза. Матвей тихо спросил.

– Как папа?

Светлана Николаевна, как-то уж совсем незнакомо, по старушечьи подперла ладонью щеку.

– Ох-хо-хо, сынок… – так же тихо ответила она, – врачи говорят – на этот раз выкарабкался, но как будет в следующий раз никто не знает… ты когда к нему?

Матвей сгорбился, уставился на свои руки. Затем взял ложечку и начал помешивать почти допитый чай. Магия чудесного утра улетучилась. Все сразу стало слишком резким, громким и тягостным. Сразу вспомнились причины заставившие его приехать- налагающиеся друг на друга, вытягивающие из него последние силы. Болезнь отца, сложности в отношениях со своей семьей, отсутствие смысла жизни, да много еще… Матвей глухо, не поднимая глаз произнес:

– Да сейчас и поеду… позавтракаю и вперед… – он несмело поднял глаза, – мам… я у вас поживу пока?

Мама с легкой грустью посмотрела на него. Вздохнула сочувственно.

– Что, совсем плохо?

Матвей вздохнул и неохотно ответил, глядя в сторону.

– Да не так что бы уж совсем… только нам нужно отдохнуть друг от друга…

Мама слегка наклонилась, ловя его взгляд. Мягко, но настойчиво спросила:

– А Антошка-то как?

Матвей вздрогнул. Этот вопрос разом всколыхнул в нем массу чувств – и обиду, и тоску, и боль, и непонимание. Перед глазами возникла и пропала картинка – маленький, наверное, лет трех Антошка, уронивший на себя детский столик, сидит в углу и тихо плачет. В поднятых на него карих глазенках – неизбывное детское горе. Матвей сглотнул слюну, поднял на мать глаза и, скорее, доказывая себе, чем ей, быстро заговорил.