Читаем Крепость (ЛП) полностью

Ну а остальные? Оба помощника командира остаются смутно видимыми в моем воображении: они принадлежат к разряду продувных бестий, обычный итог образования нашего ВМФ Кригсмарине — изделия массового производства. Более ясно возникает перед глазами образ централмаата: Немного коренастый, очень бдительный франконец, которого, судя по всему, трудно поколебать и одновременно первоклассный профессионал — очень благоразумный человек. Его прозвище «Кочегар». Сначала я думал при этом о штивке угля, но оказалось его так прозвали за то, что он — или его подчиненный, трюмный центрального поста — должны часто включать дифферентовочный насос, так сказать «кочегарить по полной». В этом экипаже, кажется, довольно мало бесчувственных людей, но больше людей с душой нараспашку. В централмаате сочетаются обе эти крайности. Уже когда я в первый раз поднялся на борт этого корабля, то понял, что он пользуется особым уважением. Вот еще боцман. Боцман имеет в моих глазах определенный контур: деятельный представитель своего ремесла и всегда занят. И, конечно, оберштурман, уже одной своей могучей бородой отличающийся от всех остальных! Довольно трудно представить себе, как он выглядит без бороды. Не делаю никаких усилий запомнить их имена. Для чего? Это путешествие слишком коротко. От парней в отсеке знаю только, что одного зовут Альвин. Унтер-офицер, обитающий на нижней койке, является унтер-офицером электродвигателей, утонченный юноша. Унтер-офицер-дизелист, относящийся к его вахте, напротив, скорее, здоровенный бугай. Это различие, я считаю, соответствует тому разнообразию машин, где эти двое служат… Сейчас оба унтер-офицера делят одну шконку а двоих, но лежат не по типу серебряников, как гомики прижавшись друг к другу, но в свободных позах. Несмотря на шум дизелей, ясно слышу, о чем сейчас через проход говорят оба свободных от вахты унтера.

— Наверное, ты тоже представлял себе это по-другому в Бресте, нет?

— А, ну ты и ляпнешь. У вас в роду все такие умные?

— Да ладно тебе, в Ла-Рошель тоже есть бордели, — доносится первый голос. — Особенно горячие бабы: испанки! Твоему буру предстоит потрудиться на славу!

— В Ла-Рошель — это уж как случай решит! Как карта ляжет, господа хорошие! — произносит третий голос. Болтающие подо мной у стола, мне кажется, два унтер-офицера-машиниста, вероятно, маат-электрик и унтер-офицер-дизелист. Третий, который с передней нижней шконки влез в разговор, должно быть ботсмаат. Тот, которого я принимаю за маата-электрика, говорит с легким берлинским акцентом.

На некоторое время воцаряется тишина. Никто в отсеке не осмеливается задать вопрос, уверен ли кто-нибудь, что мы вообще доползем до пункта нашего назначения в La Pallice. А я думаю: Так держать! Делать вид, что все в порядке, и согласно регламенту: Бог не выдаст — свинья не съест! Болтовня подо мной и не думает прекращаться:

— Была как-то разу меня одна куколка, так ей можно было смело иглу в жопу засунуть, а она все равно еле двигалась…

Теперь, даже с закрытыми глазами, могу различать их по голосам. Человек, который это говорит, сглатывает и продолжает трепаться удивительно певучим голосом:

— А она просто лежит, понимаешь, как бревно — и всё тут! А раз даже обоссалась через матрас. Парни, я просто очумел!

Свободный от вахты унтер-офицер-дизелист поднимается из-за стола, расправляя складки формы под ремнем, который он, для большего удобства, ослабил сидя, затягивает его снова, делает широкий взмах рукой и произносит с пафосом:

— После еды либо покури, либо бабу поеби.

— Остряк! — звучит устало.

Проходит некоторое время, прежде чем раздается его ответ:

— Поцелуй меня в задницу!