Читаем Крепость (ЛП) полностью

«Совсем рехнулся!» — в этом случае самое подходящее изречение моей бабушки. Можно только удивляться командиру в том, что в такой ситуации он поступает точно по предписанным Уставом правилам. Неужели он настолько уверен в успехе, что приказал сделать пробное погружение? Чертовы современные времена.

Тащусь в централ и становлюсь непосредственно за спинами горизонтальщиков.

Командир погружает лодку сначала на 70, затем медленно до 100 метров.

А теперь? За мной люди стоят опять словно статуи. Навостряю уши на новую команду. Но слышу только зуммер электромоторов. Командир молчит.

Стрелка манометра глубины стоит на сотне, как приклеенная. Командир, очевидно, не хочет больше рисковать опуститься глубже ста метров.

А если нам придется уходить от противника на двойную глубину? Если нам придется

уклоняться от глубинных бомб еще вниз — что тогда?

Командир приказывает снова всплывать.

Сто метров! Старик, если бы он сейчас стоял здесь в централе, лишь насмешливо

ухмыльнулся, думая об этом трусишке командире. Старик приказывал погрузить лодку при пробном погружении так глубоко, что «система балок» шелестела, скрипела и даже трещала. Тогда вахтенный инженер посылал умоляющие, испуганные взгляды Старику — а тому все было похер. Он хотел знать, будут ли молчать крепления и на крайней глубине. У Старика, при пробном погружении, я был на грани нервного срыва. Но между тем я знаю, как он был прав…

А здесь, этот командир тоже, наверное, прав: Вероятно, лучше не требовать большего у этой лодки. Сто метров: Здесь немногое может произойти.

В то время как мы медленно поднимаемся, думаю: Не потому ли этот командир так любим своими людьми, что ничего от них не требует? Он, во всяком случае, не может выказать успехи. Однако это может означать и то, что он бережет экипаж в сомнительных случаях.

Теперь, на шестом году войны, экипажи больше не являются жаждущими подвигов командами, как было в ее начале.

Медленно плетемся на глубине 60 метров на экономичных электромоторах в западном направлении: Курс — 270 градусов.

— Прежде всего, отвалить от берега, — комментирует командир курс, как будто он обязан давать мне отчет. Затем добавляет:

— Вечером попытаемся пойти под шноркелем.

Что называется «вечером»? Сколько часов еще до «вечера»? Еще никогда мое чувство времени не оставляло меня так быстро как здесь на борту.

Наклоняюсь к пульту с картами, чтобы определить, где мы можем быть и на каком расстоянии должны пройти мимо La Baule и Lorient. Но не прихожу ни к какому понятию: наш прежний курс представлен лишь простой тонкой карандашной черточкой, направленной почти точно на запад.

Не хочу спрашивать оберштурмана о том, где мы находимся. Разве мог он правильно определить наше место в этом сумасшествии? При вполовину нормальных условиях и то было бы вполовину трудней проложить навигацию по компасу и лагу. А в нашем случае? Наше постоянное висение на крючке и сильные течения — все это едва могло бы помочь сработать правильно.

Просто чудо, что оберштурман сумел проложить курс, как я только что видел! Для моряка пытка не знать точно, где находится его корабль. Жмурки — чертова игра! А этот оберштурман уже имеет нехороший опыт в этой игре: появился под шноркелем в Ла-Манше перед английским, вместо французского, побережьем, что не совсем приятно.

Спрашиваю себя, какая может быть сейчас погода. Старая мудрость гласит: Нельзя выбрать погоду, но можно выбрать место, где живешь…. Если бы мы могли выбирать, то подошла бы погода пасмурная и ветер с бушующим морем — а ночь темная, как задница негра.

Хочу какое-то время полежать вытянувшись на своей шконке и перемещаюсь в отсек.

Но на моей койке уже лежат двое, уткнувшись друг в друга, словно педерасты. Парни с верфи. Черт их бери, пусть так и лежат! Итак, назад в централ. Там присаживаюсь на металлический ящик и прислоняюсь спиной к колонне зенитного перископа. Дела идут, контора пишет… Ничего и никого больше не видеть. Просто сидеть, приводя нервы в умиротворение, направив взгляд вовнутрь…

Когда вновь выхожу из полубессознательного состояния и пытаюсь упорядочить свои мысли, мне вдруг становится ясно, что за эти несколько часов я ни разу не вспомнил о Симоне. Такое впечатление, словно вдруг оказался в подобии вакуума.

Постепенно прихожу в себя и пытаюсь выгнать из головы помраченное сознание и ухватиться за где-то скрывающиеся ясные мысли.

Вокруг меня царят тишина и покой. Я различаю только спины горизонтальщиков и полупрофиль второго помощника. Осколки разбитых стекол выметены. Вахтенного инженера не видать. Наверно в корме, на ремонте. Оберштурман тоже отсутствует на своем обычном месте у штурманского стола. А командир?

На лодке почему-то стало больше места, чем раньше. Пригодился старый трюк: все аккуратно перетряхнулось — как мешки с картофелем: После встряхивания их можно легко завязать.