Читаем Крепость (ЛП) полностью

Отрезаны? — Это продолжается секунды, пока я не сознаю, что значит это слово. Но Старик ограничил его: в первую очередь отрезаны. Было бы смешно все же, иметь лишь небольшой свободный кусок дороги.

— Это была проба французов на смелость, — говорит Старик. — Собственно говоря, я ничего другого и не ожидал. Они пока ведут себя здесь в городе довольно спокойно…

Он не заканчивает свое предложение, как начинает новое:

— Это было только первое испытание! — и позволяет этому предложению звенеть прямо-таки радостно. — У каждого есть три испытания!

Смотрю на Старика, вытаращив глаза: Если это была шутка, то она была очень неудачной.

* * *

— Думаю, в следующий раз они расстреляют нас в пух и прах! Повезло, что ни одна машина не загорелась… Возвращаться назад на карачках — это совсем не то о чем я мечтал…

Но Старик на этом не успокаивается.

— Все-таки есть в этом и кое-что хорошее, — говорит он. — Теперь нам больше не придется ломать голову из-за Ренна. Форс-мажор. Против этого, к сожалению, ничего не поделаешь.

При этом он делает кислое лицо. Старик в ударе: Новая ситуация ему нравится, вместо того, чтобы впасть в уныние. Я могу только удивляться тому, как он сидит в своем кресле и занимает меня этой болтовней, словно в настоящий момент нет никаких проблем: Раненые снова в нашей медчасти, и я больше не досягаем для людей из СД в Ренне или Париже — это уж точно! Все к лучшему.

— И КПС также может сэкономить свои призывы…, — язвит Старик.

Я не могу сидеть здесь вечно, пронзает меня внезапная мысль и опутывает меня. Поэтому я поднимаюсь и говорю:

— Ну, тогда я снова распаковываю свои вещи.

— Действуй, — мягко отвечает Старик. — Если бы у меня был такой видок как у тебя, то я прежде всего умылся бы!

— Задание понял! — Мне становится стыдно: Давно уже следовало бы сменить подштаники. Сам бы уж справился как-нибудь.

Я всегда так поступал: словно толстокожий, раздраженный до последнего, не замеченный сверху, не повинующийся знакам судьбы. И это срабатывало достаточно часто, и было неплохо следовать указующему персту. Однако, на этот раз не получилось. На этот раз я страдал.

Я иду в радиорубку: стерильное помещение как в госпитале. Серые аппараты, провода. Радисты сидят ко мне спиной. Все напоминает проведение таинственного опыта.

Тишина. Только тонкое пищание доносится из наушников: призрачные голоса коротких волн.

Моршеля снова и снова вызывают на связь, но Моршель не отвечает. Царит «тягостное молчание», настолько тщательно радисты обыскивают магнитные волны.

Старик все чаще в течение этих дней стоит в задумчивости перед большой картой Атлантики устремив взгляд в район, из которого Моршель выходил на связь в последний раз. Лубах тоже молчит.

Так всегда: Сначала возникает лишь беспокойство, если отсутствуют ожидаемые сообщения. Волнение, которое затем появляется, тоже можно еще легко объяснить: У лодки могут быть веские причины не светиться в эфире. Если же молчание продолжается дольше, причиной этого может быть, наконец, простое повреждение радиопередатчика. Можно утешаться лишь тем, что были подлодки, которые выходили в эфир вновь, когда все уже считали их давно затонувшими. Во всяком случае так быстро как раньше больше не приходит «Трехзвездочный рапо;рт». Когда после обеда Старик находит меня в клубе глубоко утонувшим в кресле и размышляющим, он интересуется:

— Проблемы?

— Проблемы? — я усмехаюсь. — Откуда же им взяться в нашем защищенном от проблем положении?

Старик опускается в рядом стоящее кресло и смотрит на меня искоса.

— Хотел бы только знать, почему это ты баклуши бьешь?

— Я — баклуши? Но коль уж ты говоришь о баклушах: уж лучше их бить, чем они тебя — или нет?

Старик поднимает брови и ворчит:

— Остряк!

Я подчеркнуто равнодушно дергаю плечами.

— … и вместе с тем мы, пожалуй, можем прекратить поиски Симоны, — добавляю с горечью.

— Я бы так не сказал…, — отвечает он неуверенно.

— Мы слишком много времени угробили впустую…

Старик надолго задумывается, а затем говорит:

— И да и нет — но так или иначе, головой стену не пробьешь…

Поскольку Старик ничего более не добавляет, я снова погружаюсь в свои мысли… Какой же я все-таки был глупец! Искать Симону — это с самого начала была бредовая идея. Без Симоны я не сидел бы сейчас здесь. Что она вообще еще значит для меня? Лежа на койке, спрашиваю себя: Как теперь все должно повернуться? Нет танков, нет самолетов, нет новых подлодок — нет никакого чудо-оружия… Куда ни кинь — везде клин! Полный пипец!

Совершенно ясно, что мы находимся в глубокой жопе — и лишь только абсолютные идиоты могут сомневаться в этом. Практически все флотилии подлодок уничтожены, от флотилий минных тральщиков и флотилий сторожевых кораблей тоже мало что осталось. А флотилии эсминцев? Флотилии торпедных катеров, миноносцев? Все они сдохли. О крупнотоннажных судах вообще лучше помолчать….