Читаем Крепость (ЛП) полностью

И при этих словах он делает пренебрежительное движение рукой в пустоту и кривит уголки рта. Не хочет ли он облевывать нам весь клуб? Мне надо сочно выйти в гальюн. Когда возвращаюсь, Старик сидит на передней кромке своего кресла, в руке бутылка коньяка, наготове вновь подлить штаатсрату сразу, как только тот допьёт свой бокал.

— … все силу нашего оружия, силу наших душ — наши горячие сердца…

— Ну, понеслось! — слышу голос Старика.

Из брызжущего слюной рта больше не долетают никакие слова, только какой-то лепет.

— Убрать! — Старик рычит таким глубоким басом, что он звучит, как звук рыгания. Но несколько молодых офицеров, сидящих поблизости, поняли этот рык как команду, и бросились тут же к «золотому фазану», ухватили его за руки и ноги, как санитары хватают тяжелораненых, и уволокли его прочь.

К моему удивлению, он не делает никакой попытки сопротивляться. Бог мой, думаю я, это уже второй «золотой фазан», которого я вижу, буксируют таким образом, только с тем отличием, что первый — около Регенсбурга — вероятно, уже был покойником. Когда все ушли, и только мы со Стариком сидим в углу клуба, а перед нами полные пепельницы и пустые стаканы, он громко выдыхает, и затем говорит:

— Ну, вот ты сам все и увидел: Наши люди не хотят иметь ничего общего с этими коричневыми типами, которые нос бояться показать на палубе.

— Но ради кого тогда мы жертвуем собой? Вот за точно таких же, как эти, коричневых братьев — или нет?

— Ты несешь полную чепуху! — кричит мне Старик.

Едва сдерживаясь, я, с удерживаемой где-то в животе яростью, замолкаю. Хочу выплеснуть свою ярость на партию и ее типчиков, о которых тут переживает Старик, но что-то меня сдерживает. Было бы слишком глупо разругаться из-за этого проклятого «золотого фазана»… Утром хочу продолжить в кабинете Старика разговор о нацистских фюрунгс-офицерах. Но старик отвечает весьма общо. Осматриваюсь: Дверь в кабинет его адъютанта приоткрыта. Только когда мы остаемся одни — адъютант, со стопкой папок в руке, доложил об уходе — Старик возвращается к прерванному разговору.

— С этими наци всегда оказываешься в очень затруднительном положении. — Он буквально цедит каждое слово еще более глубоким басом, чем вчера, и так медленно, как будто он должен проверять каждое отдельное слово на вес, прежде чем выпустить его на волю. — Однажды подлодка доставила с собой двух пленных. Они свыклись на борту и подружились с экипажем, и по прибытии на базу они, естественно, тоже присутствовали при встрече. Командир лодки настоял на том, чтобы они, наряду с членами экипажа, получили свое пиво. И об этом пошел на него донос. Ну и начиналось тогда… Ладно, оставим это…

Старик вдруг смолкает на средине предложения. Смотрю на него удивленно. Но тут его словно что-то толкает, и он продолжает:

— Но в те времена это еще можно было легко обойти. Теперь это стало гораздо тяжелее. Теперь нужно быть дьявольски внимательным. Уже наслышаны о подобных историях.

— Да? — вылетает у меня. Но у Старика, пожалуй, в мыслях уже другая история. Очевидно та, что задевает его за живое. А я, в принципе, не хочу слышать ее именно сейчас.

Но внезапно, Старик ругается:

— Я буквально задыхаюсь от ярости, как только подумаю о том, что мы обязаны общаться с этими людьми, в случае если лодка не вернулась из похода…

Я знаю, что он имеет в виду: Существует приказ, по которому извещения о смерти могут передаваться родственникам только членами партии — ортсгруппенляйтерами или крайсляйтерами. Это называется “процедура соболезнования”. К сожалению, я хорошо представляю себе, как это происходит…

— Почему же тебе это, тем не менее, нравится? Ведь ты постоянно утверждаешь, что морской флот — вермахт — не имеют ничего общего с партией? — цепляюсь к нему.

— Здесь мы привязаны к приказу.

— Главнокомандующий Вооруженными Силами получил его от верхушки партии…

— Знаю я, как все это происходит…, — злится Старик.

Я воздерживаюсь от ответа, чтобы больше не донимать его. Однако замечаю, что эти слова Старика, похоже, не имеют ничего общего с тем, что он, собственно, хотел сказать мне.

— Мне не следует, — наконец, произносит он, — говорить сейчас, где, да это и безразлично сейчас — собралась диверсионная группа из пяти человек. Может быть, были сброшены на парашютах. Короче, их схватили флотские. Командир соединения — в его ведении небольшие соединения, охрана побережья, дозорные катера и тому подобное — заключил их под арест. Но тут прибыли люди из СД и потребовали их выдачи.

— И?

— И, к сожалению, командир последовал их требованиям. На следующий день, это установлено точно, этих пятерых расстреляли.

— А что затем произошло?

— Что должно было произойти? Для капитана цур зее — безразлично, кто это был, и что случилось — получил на руки квитанцию о передаче пленных, и теперь может повесить ее в рамку.