Читаем Кремлевские тещи полностью

Вскоре явился начальник. Он стал кричать на меня, грозить. Я лег на койку, чтобы немного успокоиться. Я был зол, и вид мой не предвещал, по-видимому, ничего хорошего. Начальник осмотрел окно. Убедившись, что многие стекла побиты, не сказав больше ни слова, начальник ушел.

Товарищи продолжали волноваться, сгорая от желания скорее выяснить причины моего возбуждения. Вскоре, оправившись от волнения, я через форточку передал им, что произошло. Тогда они вторично вызвали начальника и потребовали от него перевода меня в другую камеру, ибо в моей можно было простудиться. После долгих препирательств меня на ночь перевели в другую камеру. Утром явился прокурор. Остановившись в дверях камеры, он сказал:

— Я сожалею, что у вас не состоялось свидание с родными. Жаль, очень жаль! Однако я должен вам напомнить, что вы находитесь в российской тюрьме и не имеете права совершать необдуманные поступки. За битье стекол, за скандал вы будете отвечать по всей строгости закона.

Я ответил ему, что меня спровоцировали на такой необдуманный поступок жандармские власти, заставившие мою семью напрасно прождать в тюрьме целый день.

— Вам следует знать, — отчетливо произнес прокурор, — что отдельное лицо еще не является властью и отвечает за свои поступки само. Да, само… — повторил прокурор. Потом, уходя, добавил: — Я думаю, что тюремная администрация исправит ошибку ротмистра и предоставит вам возможность повидаться с семьей.

Действительно, назавтра мне дали свидание с женой и детьми».

В своих воспоминаниях Сергей Аллилуев стремился как можно чаще вспоминать о своем зяте (в то время будущем). Делал он это временами ни к месту. А цель была одна — показать, что уже в те далекие времена он во всем советовался с Кобой. А Коба уже тогда заботился о семье Аллилуевых и маленькой Наде, которой было суждено стать его женой. Впрочем, у Кобы в ту пору была совсем другая жена, о чем Сергей Аллилуев не скрывает в своих мемуарах:

«В конце июля, по совету товарищей, я направился к Кобе. Коба с женой жил в небольшом одноэтажном домике. Я застал его за книгой. Он оторвался от книги, встал со стула и приветливо сказал:

— Пожалуйста, заходи.

Я сказал Кобе о своем решении выехать в Питер и об обстоятельствах, вынуждающих меня предпринять этот шаг.

— Да, надо ехать, — произнес Коба. — Житья тебе Шубинский не даст.

Внезапно Коба вышел в другую комнату. Через минуту-две он вернулся и протянул мне деньги. Видя мою растерянность, он улыбнулся.

— Бери, бери, — произнес он, — попадешь в новый город, знакомых почти нет. Пригодятся… Да и семья у тебя большая. — Потом, пожимая мне руку, Коба добавил:

— Счастливого пути, Сергей!

Через несколько дней, в первых числах августа, я уже сидел в душном вагоне. Пробил третий звонок. Медленно и плавно тронулся поезд.

Что-то ждет меня в Питере?»

А в Питере его ждали такие события, которых он даже представить не мог. Продолжались там уже ставшие привычными измены жены (тещи Сталина), дети учились, и потихоньку приближался день октябрьского переворота. Приближалась революцию, которой ждал Сергей Аллилуев. Но знал ли он, что именно сбывшаяся мечта сделает его одним из самых несчастных отцов, а его жену — несчастной матерью?

Почему люди не могут жить спокойно? Почему не могут не усложнять жизнь себе и окружающим? Почему люди приносят боль своим ближним?

Почему происходят войны и революции? Почему разрушаются семьи? Почему родители не находят общего языка с детьми?

Один из классиков философии XX века Эрих Фромм провел исчерпывающий анализ феномена разрушительности. Он опроверг идею врожденной деструктивности, то есть то, что агрессивность человека ничем не отличается от агрессивности животного. «Если бы человеческая агрессивность находилась на таком же уровне, как у других млекопитающих (например, у шимпанзе), то человеческое общество было бы сравнительно миролюбивым, — говорит Фромм. — Но это не так. История человечества дает картину невероятной жестокости и разрушительности, которая явно во много раз превосходит агрессивность наших предков. Можно смело утверждать, что в противоположность большинству животных человек является настоящим «убийцей».

Фромм ставит цель объяснить происхождение этой деструктивности, считая, что у нее есть специфические социальные корни… «Гиперагрессивность человека следует объяснять не более высоким потенциалом агрессии (по сравнению с животным), а тем, что условия, вызывающие агрессию, в человеческом обществе встречаются значительно чаще, чем у животных в естественной среде обитания».

Животные тоже иногда демонстрируют ярко выраженную деструктивность, например, в условиях тесноты (перенаселения). Но человек ведет себя деструктивно даже в таких ситуациях, когда никакого перенаселения нет и в помине. Бывает, что собственная жестокость и вид чужих страданий вызывают в человеке чувство настоящего удовольствия… У животных — все иначе, они не радуются боли и страданиям других животных и никогда не убивают «ни с того ни с сего».