Читаем Крейсерова соната полностью

На этом завершалась физическая часть терапии, за которой следовала духовно-психологическая. Она была позаимствована из древних ведических культов и сводилась к тому, что Плинтус усаживался на молитвенный коврик в позе лотоса и произносил две тысячи раз слово «блин». После тысячного произнесения, когда терялось различие между «блин» и «нбли», Плинтус выходил в астрал, сливался с ноосферой, где приобщался к наследию общечеловеческой мысли, паря среди великих культур, философских и религиозных школ, впитывая тексты, которые накатывались на него как волны, будь то Махабхарата, «Майн кампф» или бессмертное «С рассвета до заката», написанное начальником преторианской гвардии Первого Президента России.

Вернувшись из астрала в свою бодрую, помолодевшую плоть, он не нуждался в обильном завтраке: похрустев и почмокав зажаренным шмелем, отправлялся в свой огромный рабочий кабинет, напоминавший Кельнский собор, усаживался за тяжелый стол, зажигал настольную лампу с зеленым абажуром, светившую когда-то в кабинете Сталина, и начинал прием посетителей.

В это утро он ждал предводителя «Красных ватаг». Предводитель считал себя носителем красной революционной традиции, и кто, как не Плинтус, современник всех советских вождей, друг революционерки Коллонтай, родной дядя подпольщицы Землячки, «бель ами» Инессы Арманд, сосед по общежитию Зары Долухановой, соратник по партии Екатерины Фурцевой, тайный советник Раисы Максимовны, компаньон Наины Иосифовны по игре в покер, мог передать молодому революционеру «красные заповеди», посеять семена «красного смысла». Поэтому, когда слуга с несколько испуганным лицом доложил: «Они прибыли-с…» – Плинтус приосанился за столом, начал выводить ручкой «Паркер» слово «зоб», делая вид, что углублен в писание книги.

За дверью раздались шаги. Плинтус изобразил на лице высшую степень благожелательности. Вошел Предводитель. Плинтус едва успел разглядеть белокурые локоны, яркие голубые глаза, кобуру пистолета «стечкин» на широченных галифе, как в лицо ему полетел кремовый торт, залепил глаза, ноздри, рот. И пока Плинтус, как жук, попавший в клейкую коровью лепешку, шевелил конечностями, прочищал отверстия для дыхания и слуха, Предводитель привычным движением приковал себя к тяжелому креслу, удобно уселся, холодно наблюдая за самоочищением Плинтуса.

Когда тот обрел некоторую возможность видеть и говорить, Предводитель произнес:

– Вы меня звали, я пришел…

– Очень хорошо… Не желаете кофе? – Костяным ножом для резки бумаги Плинтус снимал с бровей хлопья сладкого крема.

– Да, кофе… Если можно, с тортом… – согласился Предводитель. – Я весь внимание…

– Видите ли, я уже далеко не молод, – начал Плинтус, вытирая костяной нож о край стола. – Никто из нас не вечен, и рано или поздно мне придется сомкнуть глаза…

– Я слышал, некоторые виды жаб живут три тысячи лет, – сказал Предводитель.

– Но и они умирают, – вздохнул Плинтус, прощая злому юноше его иронию. – Сейчас я озабочен только одним – кому передать сокровище, сохраненное мною в эти жуткие десятилетия, кого сделать наследником «красного смысла», зерна которого сберегались в продолжение всего двадцатого столетия, ибо минувший век был веком борьбы за обладание горсткой драгоценных зерен… Вот они. – Плинтус окончательно соскреб с себя крем, приготовленный на фабрике «Красный Октябрь», и указал на деревянный штатив с небольшой стеклянной пробиркой, где покоилась щепотка пшеничных зерен с необычным красным оттенком. – Эти семена либо погибнут вместе со мной, если я не найду человека, кто как сеятель разбросает их по земле, всколосит урожай новой Мировой Революции, либо сохранятся, попав в достойные руки нового Ленина, который засеет ниву всемирной истории зернами «красного смысла». Я долго искал преемника и остановился на вас…

Предводитель отковал себя. Спрятал наручники. Внимательно посмотрел на пробирку:

– Если можно, подробнее…