Читаем Красный террор полностью

Длинно Колонтай рассказывает, как Чхенкели, желающий поскорее вернуться в Россию, остается равнодушным к «таинственности предприятия» и как она и ее единомышленники отказываются от «игры вслепую». Эти принципиальные люди поясняют Фуксу и Гере, что они, за исключением Чхенкели и еще двух-трех, действительно, едущих в Россию, останутся в нейтральных странах. – «И будете вести оттуда революционную работу для России?» – «Зачем только для России? Мы – интернационалисты, я, например, ставлю себе задачей остаться в самом тесном контакте с германскими товарищами, которые тоже не мирятся с войной, и буду работать для воссоздания Интернационала»… «У Гере лишь недоумение и явное разочарование… А Фукс хватает меня за плечо и злым шепотом, за спиной Гере, кидает: кто вас просил пускаться в откровенность?… Теперь все дело провалили». Позже в отсутствие Гере Фукс якобы пояснил: «Конечно, Гере воображал по своей шовинистической глупости, что вы едете, чтобы поднять в России восстание, и что вы сочувствуете победе Германии. Так же считали и те, кто давал вам разрешение на выезд… Ну и ехали бы себе спокойно в Данию, Америку, Швецию… Кто бы с вас там что-либо спрашивал? А теперь все дело пропалено… Гере высказал все свои сомнения в некоторых учреждениях. Я не удивлюсь, если вы попадете теперь в списки «подозрительных», и если вас опять не переарестуют».

Но «в учреждениях» посмотрели на дело по-другому. Социалисты были выпущены. Из 58 человек лишь трое оказались в среде «принципиальных социалистов» колонтаевского толка.

Когда Кускова первая заимствовала из изданного в 25-м году дневника Колонтай «сенсационные разоблачения» о намерениях германских соц.-дем. использовать русских революционеров для активной пропаганды и России и напечатала статью «Человеческий документ» в «Посл. Нов.», б. депутат Госуд. Думы Чхенкели выступил с резким ожесточением: «нужно ли особенно настаивать на том, что г-жа Колонтай фантазирует, прекращает или просто клевещет», – писал автор письма к редакцию «Посл. Нов.». «Намек на то, будто немецкие соц.-демократы помогли «русским социалистам» отправиться в Россию дли цели установления там «восстания» в тылу армии – вздор, нс заслуживающий даже презрения». Чхенкели, опубликовавший еще к 1911 г. в «Современном Мире» воспоминания о Германии в первые недели войны, считал своим долгом подчеркнуть моральную помощь немецкой социал-демократии и к отношении Гере и Фукса решительно отрицал приписываемые им Колонтай «низкие мотивы».

Конечно, все мемуаристы и неточны в изложении фактов и субъективны в их освещении. По восприятию Колонтай как будто бы вполне; соответствуют тому, что было уже рассказано, и тому, что предстоит еще изложить впереди. Возможно, что такими посредниками, как тот же Фукс, могли руководить и мотивы гуманитарные и желание поскорее освободиться от беспокойных русских товарищей. По существу это мало изменяет дело. Психологически понятно импульсивное позднейшее раздражение Чхенкели. Колонтай сама в воспоминаниях облекается в принципиальную тогу, а меньшевика Чхенкели заставляет занимать уступчивую позицию в отношении к «гнусному плану» германского верховного командования. Но «принципы» переместиться в иную плоскость, если принять во внимание, как Колонтай характеризует тогдашнюю позицию Чхенкели – он понимал, по ее словам, свою «общественную» работу в России в «смысле обслуживания войны». В таких условиях для сознания довольно безразличны были те внутренние мотивы, которые толкали подлежащие немецкие «учреждения» на те или иные шаги в отношении русских, захваченных войной в Германии… Но зато как характерна та исключительная принципиальность, та пуританская щепетильность, которую на словах проявляют люди «без отечества», – правда, больше в воспоминаниях. Чхенкели утверждал, например, что Колонтай вовсе не представляла собой в Германии такой «фатерландос», какой она рисуется перед «московскими диктаторами» в дневнике, изданном в 1925 году.

Эта поздняя «принципиальность» красной нитью подчеркнуто проходит через всю мемуарную литературу последовательных интернационалистов-пораженцев и производит впечатление откровенной фальши.